— Я должна помогать людям почувствовать себя лучше. В этом смысл. Для этого я родилась. Я это вычислила, когда молилась. Разобралась в том, что чувствую… Потому что мой папа не хотел, чтобы я родилась. Это значило, что он должен был жениться на маме. И ее он тоже сделал несчастной, а потом ушел, и потратил все мои деньги…
Слово «деньги» заставило Директора вздрогнуть. Я это видела.
— А теперь я помогла Фрэнку поправиться, и другим людям тоже, так что они больше не печалятся. Моя мама больше не будет печалиться, потому что Фрэнку стало лучше, а его бы у нее могло больше не быть, если бы не я. Питер говорит, они уехали в Америку, потому что солнце на Фрэнка хорошо действует, и это замечательно, правда, потому что Фрэнк всегда говорил, что хочет поехать в Диснейленд. А когда они вернутся, я знаю, они захотят навестить меня.
— А разве ты себя не чувствуешь счастливой оттого, что миллионы людей благодаря тебе чувствуют себя лучше?
— Конечно, чувствует! — объявил Директор, радостно взмахивая руками. — Просто Элла иногда не умеет как следует выразиться, правда, Элла?
— Я не очень-то умею говорить. Питер объясняет это как следует.
— Я хочу услышать, что говоришь ты. Своими словами, а не его!
— Я просто… это как будто я впитываю плохие ощущения всех людей. Когда я помогаю другим, я как будто забираю у них их печали, и складываю внутри себя. Как будто у меня вот тут, — она положила руку на живот, — огромный груз горя.
— Ну, перестань! — Директор шутя легонько ткнул ее в бок. — Любой скажет, что у тебя там почти ничего нет! Ты просто устала.
— Да, я устала, — подтвердила она. — Я понимаю, что должна продолжать молиться. Правда, понимаю. Но иногда внутри меня столько боли, что мне просто хочется умереть. Умереть — это было бы замечательно…
— Перестань, да перестань же! — резко велел Гунтарсон. — Что за чушь! Ты не можешь так говорить! Ты просто перенапряглась. Не надо было разрешать тебе столько болтать, это тебе не на пользу. Идем! Пора в кроватку, отдыхать! — и он выволок ее из комнаты — огромный сгусток безысходной серой печали, заключенный в почти прозрачном теле.
Не прошло и тридцати секунд, как он ворвался обратно, с мрачным лицом, и потребовал:
— Пленку!
Я к этому подготовилась. За считанные мгновения его отсутствия я успела подменить кассету с записью на пустую, и то, что я послушно выщелкнула ему на ладонь, вовсе не было драгоценным интервью с заявлением о желании умереть.
