Знакомство с Эллой было представлено как широкий жест. Другие мужчины могут полететь со своей любовницей через Атлантику ради секса в пятизвездочном отеле, или презентовать ей омерзительный драгоценный булыжник. Питер Гунтарсон подарил мне Эллу.
Я начала выпрашивать этот подарок с момента его возвращения, и занималась этим всю ночь. Ко времени ланча он перестал говорить «посмотрим», и перешел на обещание «да». К чаю уже казалось, что он его действительно сдержит. Ученики провели день в нервной суете, чистя, переставляя, убирая, и выравнивая все, что можно. В одиннадцать часов одиннадцать минут, когда все уже решили было, что их хлопоты напрасны, Директор помог Элле спуститься по лестнице.
Она выглядела совершенно больной. Теперь, увидев ее в полный рост, я была еще больше потрясена тем, какая она худенькая. Совсем не та Элла, которую я видела по телевизору. Это уже вышло за пределы худобы, вызываемой амфетаминами, в пристрастии к которым ее порой обвиняют. Это не была и сухая, жилистая худоба аскета. Она выглядела запущенной и, повторяю, совершенно больной, как человек, страдающий анорексией или булимией. Глаза глубоко запали в резко очерченные глазницы, их цвет еле различим. Рот был приоткрыт, губы обвисли. Кожа на руках казалась прозрачной и ломкой.
Она цеплялась за крупную, пышущую здоровьем руку Директора, и когда он усадил ее в кресло, решительно не желала ее выпускать. Тогда он уселся по-турецки на пол рядом с ней. Мы, остальные, стояли так, как нас застигло ее появление, выстроившись шеренгой спиной к двери, и один за другим ученики, получив позволение, подходили и преклоняли колена перед Эллой, касаясь ее руки. Я потихоньку включила свой миниатюрный диктофон.
Её рука была ледяной, а лицо её ничего мне не сказало. Она казалась отключенной — как будто кто-то взял и выдернул шнур из розетки. Возможно, Директор прервал ее молитвы, и неоконченная мольба все еще витала в воздухе ее кельи, ожидая завершения.
Учеников отослали прочь. Я видела жадные взгляды, которые бросал через плечо Стюпот. Из всех учеников только в его глазах можно было прочесть любовь — к реальной Элле, а не к иконе.
Директор произнес:
— Эта леди приехала поговорить с тобой. Она — мой особенный друг. Я хотел, чтобы она с тобой встретилась, и увидела, что ты тоже особенная.
Если Элла и ощутила что-либо во время этого краткого представления, на лице её это никак не отразилось. Я и рада была бы её пожалеть, но в этой наглухо захлопнутой раковинке просто не с чем и не с кем было входить в контакт.
