Тогда они сменили тактику. Навестив какого-нибудь должника, не задерживались поблизости, а сразу прыгали в свои тачки и перемещались в другую деревню еще до прибытия Гэри и Папы. Но и с этим Папа нашел как управиться. Когда ему удавалось перехватить парочку коллекторов, он волок их проулками в ближайшее тихое место — скажем, на поляну с высокой травой и дикими цветами среди густых зарослей боярышника. Там он ломал им ребра и пальцы, а затем отпускал на все четыре стороны.
Папа проделал это дважды с двумя разными группами коллекторов. В результате их служебное рвение пошло на спад. В конце концов, это была всего-навсего работа, за которую им платили. Но лендлорды не могли платить им достаточные надбавки за столь большой риск — хотя бы потому, что такие дополнительные выплаты коллекторам превысили бы суммы, выбиваемые ими из должников.
Казалось, мы берем верх. Все уже чувствовали себя победителями. Мы регулярно встречались в нашем доме, выпивали, болтали и подбадривали друг друга. Моральный дух был, как никогда, высок, люди радовались и праздновали.
Но конечно же, радоваться было рано. И вот во вторник вечером, еще до наступления темноты, к нам приехал мистер Прайс.
Я месил грязь на тропе, когда «лендровер» Прайса начал взбираться на холм. В последнюю пару недель летние ливни были особенно сильными, потоки вынесли на склон с полтонны грунта и мелких камней, завалив тропу в месте ее пересечения с проселочной дорогой. Я взял в сарае ржавые грабли и начал разравнивать эти наносы, приводя в порядок тропу. Верхний слой состоял из чистой глины, которая в процессе работы застревала между зубьями и так облепила грабли, что и металла почти не было видно.
Я услышал джип Прайса, подъезжающий по проселку. Никакой другой мотор не мог звучать так мощно и в то же время так тихо. Он свернул на тропу к нашему дому и сразу же глубоко увяз в грязи передними колесами. Мотор взревел, колеса закрутились с пробуксовкой, выбрасывая фонтаны грязи и воды. Я это предвидел и вовремя попятился, иначе был бы весь обляпан брызгами. А Прайс, видимо, решил не рисковать с дальнейшим подъемом, сдал назад и остановился на краю дороги.
Он открыл дверь и шагнул с подножки на землю. Не знаю, каким было выражение его лица за тонированным стеклом — возможно, озабоченным и встревоженным, — но теперь, при вечернем свете, он казался совершенно спокойным. Он подошел ко мне, освещаемый со спины закатным солнцем.
— Как раз ты-то мне и нужен, — сказал он.
Такое начало меня озадачило.
— Погодите, я сбегаю и позову Папу.
— Нет-нет-нет.
Он протянул мне руку, чтобы помочь выйти из вязкой грязи на дорогу. Голос его звучал почти ласково, лицо было дружелюбным.
Я оглянулся на свой дом. Там в окнах уже горел свет.
Черт, каким же трусом я бываю иногда!
Прайс все еще ждал меня, протягивая руку. И я, скажем так, решил подыграть стоявшему передо мной человеку.
Я выбрался на твердую почву и последовал за Прайсом. Тот отошел в сторонку, где кусты жимолости скрывали нас от взглядов из дома.
Прайс повернулся лицом ко мне. В этот раз, кроме всегдашних высоких сапог, на нем были вельветовые штаны и — ввиду теплой погоды — только клетчатая рубашка с расстегнутым воротом.
Он поставил левую ногу на придорожную насыпь и оперся локтем о свое бедро. В этой полусогнутой позе он оказался несколькими дюймами ниже меня, так что взгляд его был направлен снизу вверх.
Только тут я заметил, что совершаю непроизвольные движения конечностями: безостановочно вытираю подошвы сапог о сырую траву, сплетаю и расплетаю пальцы рук.
— Как тоя фамилия, парень?
— Оливер.
— Дэниел Оливер?
— Да.
— Дэниел и Кэтрин Оливер?
— Да. И что с того?
— А как фамилия твоего отца?
— Смайт.
— Смайт?
— Да. Вы сами знаете.
Прайс кивнул:
— Знаю. Просто хотел уточнить.
Он изменил позу, выпрямившись, но по-прежнему был настроен миролюбиво, насколько я мог судить.
— Тебе и твоей сестре дали фамилию вашей матери.
— Ну и что? Такое бывает сплошь и рядом.
— Это верно. — Прайс сделал паузу и облизнул сухие губы, оглядывая меня с ног до головы. — Видишь ли, мне куда комфортнее иметь дело с Оливером, чем со Смайтом. Так что в этом смысле тебе повезло с фамилией.
Я пожал плечами:
— Не могу сказать, что хорошо знал маму. Папа был у нас один за двоих. То есть за обоих родителей. Точнее, Папа и Бабуля Морли. До того, как мы приехали сюда. Пусть я Оливер по фамилии, но в душе я Смайт.
Прайс несколько секунд обдумывал мои слова, а потом качнул головой, самую малость:
— Нет, я так не думаю. Ты ни капли не похож на своего отца.
Я был изначально настроен против него, и последняя фраза лишь усугубила этот настрой.
