Письмо подсунули под дверь, когда все мы еще спали. Кэти нашла его на полу в прихожей. Она приготовила завтрак и поместила конверт на кухонный стол вертикально между кувшином с молоком и эмалированным кофейником — как тесак, отсекающий их друг от друга.
Я был разбужен щекочущим ноздри запахом жареного бекона. Одновременно из своей спальни, также принюхиваясь, появился Папа. Он вошел в кухню раньше меня и сразу заметил письмо. Взял его двумя пальцами, поднес к глазам. Убедился, что оно адресовано ему, и вскрыл конверт хлебным ножом.
— От Прайса? — спросила Кэти.
Она передержала кофейник на плите, и теперь из его носика сочилась густая коричневая пена.
Папа в первый раз за это утро прочистил горло и сплюнул в очаг мокроту, накопившуюся за ночь после медленно выкуренной перед сном сигареты.
— Он предлагает мне биться.
— Поединок?
— Да, но не обычный. Хотя он изображает это как честный бизнес, и не более того. Будут призовые деньги, зрителям позволят делать ставки. Но понятно, что теперь это не просто бизнес. Он хочет, чтобы я дрался для него. Если я выиграю, он получит кучу денег и тогда отпишет этот участок земли вам двоим. А если проиграю, он все равно внакладе не останется и денежки свои урвет, не сомневайтесь. Уж он-то умеет проворачивать такие дела.
Местом боя был выбран лесок рядом с ипподромом. Этот выбор опирался на давнюю традицию. Сотни лет странники появлялись на всех скаковых состязаниях, покупали и продавали лошадей, сбрую и прочие вещи, а вечерами после скачек развлекались уже на свой лад. В таких случаях ипподром и его окрестности на ночь оставались в распоряжении странников и их друзей. Зажигались огни, жарилось мясо, виски лился рекой. И устраивались призовые бои.
Лес за ипподромом предоставлял достаточно надежное укрытие от полиции и от глаз случайных прохожих. Собачники там своих питомцев не выгуливали, ибо место это пользовалось дурной славой.
Папа стал тренироваться в роще, набирая форму. Для жима он использовал все, что мог найти, — бревна, камни, — пока несколько местных не скооперировались, чтобы раздобыть комплект старых гирь и гантелей. Он и меня поднимал вместо штанги с такой легкостью, словно я был невесомым, словно я ничуть не потяжелел с тех пор, как он после родов впервые взял меня из маминых рук.
Он ел больше мяса и рыбы, почти удвоив свои обычные порции. Много ходил и бегал, чтобы восстановить былую выносливость. Он говорил, что сейчас это важнее, чем когда-либо прежде. Он знал силу своих ударов, их быстроту и точность, но его противник был гораздо моложе и мог долго изматывать его, описывая круги, пока Папа не допустит роковую ошибку.
Однажды вечером он поведал мне о своих тревогах. Удостоверившись, что Кэти, по обыкновению, бродит где-то вне дома, он высказался с необычной откровенностью. Он опасался, что стал уже слишком старым для больших боев. Нет бремени более тяжкого, чем успех, говорил он. А у него было рекордное количество побед и грозная репутация далеко за пределами Англии и Ирландии. В определенных кругах, по крайней мере. Но сейчас, как сказал Папа, это все будет только во вред, и ему придется труднее, чем когда-либо. И он не мог не волноваться, поскольку именно этот поединок в кои-то веки имел для него значение.
Раньше, когда Папа дрался только ради денег, он выходил на бой с легким сердцем. Другие люди могли переживать, поставив свои сбережения на его победу, но Папу это нисколько не трогало. Он оставался спокойным, почти беззаботным, и побеждал во многом благодаря этой раскованности.
Но сейчас на кону стояло нечто иное. Намного большее, чем деньги. А он был уже не молод.
— Мышцы стареют, — посетовал он, похлопав себя по бицепсам.
Я сказал, что, даже если он проиграет, меня это не сильно огорчит и что мы так или иначе все равно наладим нормальную жизнь в нашем доме и отделаемся от всяких Прайсов. А если не получится здесь, мы всегда сможем уехать и начать все заново в других краях. Главное, что мы будем вместе.
Вечером накануне поединка я отправился к Вивьен, прихватив обеих собак за компанию. Торчать дома мне было в тягость; Папа пропадал в роще, Кэти курила, сидя на ступеньке крыльца. И я решил ненадолго сменить обстановку. Начинало смеркаться; из кустов вдоль дороги доносилось пение дроздов. Собаки держались настороженно, как всегда с приближением темноты.
Окна Вивьен были ярко освещены; на крыльце я уловил аромат вечерних примул, высаженных перед входом в дом.
— Я так и знала, что ты придешь этим вечером, — быстро произнесла она и, распахивая дверь, бросила взгляд куда-то поверх моего плеча; собаки вошли следом, принюхиваясь к новым запахам.
