— Здесь документы с моей подписью. По ним вам формально передается земля, на которой ты построил дом.
— Вместе с рощей на холме? — раздался въедливый голос Марты из-за наших спин. — И с подъездной дорогой — я о той, что перед домом?
Прайс ненадолго задумался. Так, с задержкой, он реагировал на все наши вопросы — типа «отвечу, когда сочту нужным».
— Да, можете посмотреть и убедиться, хотя, надеюсь, вы мне поверите как человеку слова. Там все правильно.
Марта забрала у Папы пластиковый файл, вытащила из него несколько скрепленных скобкой документов и начала их просматривать.
Прайс раздраженно забарабанил пальцами по рулю.
— Мы хотим знать, что получаем, Прайс, — произнесла Марта, не глядя на него. — Я прочту все от начала до конца, нравится тебе это или нет, и ты не сможешь уехать, пока я не закончу.
— Так уж прямо и не смогу?
Она продолжила чтение, порой возвращаясь к предыдущим страницам, чтобы уточнить какие-то детали.
Прайс оставался на месте и примерно через минуту выдал комментарий, обращаясь то ли к самому себе, то ли к своим людям, то ли все-таки к нам:
— Ну разве это не забавно? Устроить незаконный поединок для законного разрешения спора. Завершить свой день подписанием документов после спектакля, из-за которого все мы могли угодить за решетку.
Марта его проигнорировала, продолжая читать, но Папа взглянул на него с любопытством и подозрением. Юарт нетерпеливо переминался с ноги на ногу.
Марта закончила проверку.
— Думаю, тебе следует это подписать, — сказала она Папе, — а я заверю подпись.
Так они и сделали тут же, на капоте машины Прайса. Сам он отбыл вскоре после того; «лендровер» неторопливо укатил прочь с характерным мягким и мощным урчанием. Выглянуло солнце, и влага начала испаряться с поля, образуя легкую слоистую дымку над кронами деревьев. Солнечные лучи прорывались сквозь тучи, расходясь в стороны, как широко разинутый клюв поющего дрозда.
Меж тем на поле деньги активно меняли хозяев. Кажется, там не было ни одного человека, который не сделал бы ставку. Купюры перетасовывались, наспех пересчитывались и исчезали во внутренних карманах курток. Ассистенты букмекеров делали пометки в блокнотах. От жаровни снова исходили шипение масла и запах лука, помешиваемого на сковороде деревянной ложкой. Со щелчком открывались пивные банки, откручивались пробки на горлышках бутылок.
Судя по всему, кровавое зрелище плавно перетекало в большую гулянку. Есть, пить, покупать и продавать. Это ж была ярмарка, в конце концов. Тайная, свободная от налогов, сборов и всякого контроля.
Люди подходили пожать руку Папе. Мужчина в твидовом пиджаке и матерчатом кепи всучил Папе пятидесятифунтовую купюру.
— Нынче я заработал на вас куда больше, будьте уверены, — заявил он и, протянув Папе бутылку пива, предложил тост за его здоровье.
Кто-то принес виски, кто-то другой — немаркированную бутыль водки собственного изготовления.
— Все честно и законно, имейте в виду, — говорил он, наливая водку в пластиковый стаканчик. — Этого добра еще полно в моей тачке.
Вторую фразу он произнес уже громче, чтобы его услышали все, кто находился поблизости:
— Я продаю ее по пять фунтов за бутылку, подходите вон туда, к синей «астре».
Помимо той купюры, Папе подносили и другие дары. Дань уважения. Блок сигарет, коробки спиртного, туша ягненка — освежеванная, упакованная, ждущая только разделки. Ящик овощей. Ящик копченой селедки. Сегодня многие сделали на Папе хорошие деньги. Я принимал дары и складывал их в багажник машины Ройсов. Мужчины хлопали меня по спине и ерошили мои волосы, как будто я был чем-то вроде счастливого талисмана. Они просили меня сделать глоток из их стаканов, прежде чем пить самим, видимо приравнивая это к выпивке лично с Папой. Были также объятия и жесткие мужские поцелуи в лоб.
Куда запропастилась Кэти?
Все тот же человек в твидовом пиджаке и кепи подошел ко мне со словами:
— Ты, я вижу, славный парнишка.
Подобно другим, он растрепал мои волосы и вдобавок слегка ущипнул за щеку.
— В самом деле? — пробормотал я.
— Да, без сомнения. Ты славный парнишка. И такой симпатяга. — Он окинул меня взглядом. — Только сложением не в отца пошел, да? — Он усмехнулся. — Тоже станешь боксером, когда вырастешь?
— Нет. Я никогда не боксировал. Папа меня этому не учил.
— Никогда не учил, вот как? Это странно для отца-боксера — не передать эстафету сыну. Такова традиция, знаешь ли.
Он задумчиво пожевал губу, переступил с ноги на ногу и снова хмыкнул.
Я пожал плечами:
— Папа не хочет, чтобы я боксировал.
— Неужели? — усомнился он. — Или дело в том, что ты просто слабак? Ручки тоненькие. Не знаю, в какую весовую категорию ты попадешь, но мышц-то у тебя все равно нет. Ты довольно высокий, но тощий. Наихудшая комплекция для бокса. Весь твой вес ушел в рост, а не в мышцы. Для боксера это никуда не годится.
— А меня вполне устраивает.
