Газетные заголовки 1992 года во всей красе показывают, какие препятствия стояли на пути ельцинской программы реформ. Вплоть до насильственного роспуска Съезда народных депутатов осенью 1993 года и навязывания президентской конституции, настроенные против депутаты постоянно следили за Ельциным из-за его плеча и обладали юридической, а зачастую и политической властью, чтобы сорвать его планы. Но одной из самых серьезных его проблем была аморфность исполнительной власти, включавшей в себя вице-президента, на которого нельзя было положиться, главного банкира, более лояльного парламенту, чем Ельцину, и министров и советников, стремящихся набрать очки и перетянуть президента на свою сторону. Крупные производители в России, все еще остающиеся государственными, выпрашивали финансовую поддержку. Зарождающийся частный бизнес набрал силу только в банковской сфере и пользовался этим, чтобы оказывать вредное лоббистское влияние на политику. Банки требовали (и получали от этого колоссальную прибыль) передать им контракты на переводы кредитов из Центробанка в конкретные фирмы и сектора, а также позволить им выплачивать отрицательные реальные процентные ставки вкладчикам, защитить их от иностранных конкурентов и от обязательного страхования вкладов[887]. Хотя население продолжало наблюдать за этим отстраненно, все прекрасно осознавали опасность общественного недовольства; и правительство, и оппозиция по-прежнему считали мнение народа имеющим реальный вес ресурсом.
Не столь очевидной на первом году правления Ельцина — по крайней мере, для тех, кто не имел доступа к неофициальной информации, — была роль его глубинных мыслей и внутренних запретов, отчасти связанных с тем самым советским багажом, отсутствие которого он так ценил в своих приближенных, отчасти бывших реакцией на общественные настроения. К примеру, в период весенних препирательств относительно банковских кредитов и экономической стабилизации Гайдар обнаружил, что Ельцин невосприимчив к доводам о необходимости жесткой финансовой политики: «Раз за разом во время наших встреч или заседаний правительства он возвращается к вопросу, почему бы не пополнить, пусть даже за счет эмиссии, оборотные средства», чтобы поддержать на плаву оставшиеся без средств фирмы. «Приводимые нами доводы теперь не кажутся ему достаточно убедительными»[888]. Кроме того, Ельцин категорически отказал Гайдару, который требовал немедленно положить конец рублевой зоне на территории бывшего СССР. Денежная реформа прошла только в июле 1993 года.
Вспоминая в мемуарах историю с Лопухиным, Ельцин пишет, что у него были собственные мотивы, не продиктованные докучливыми парламентариями или лоббистами:
«Дело в том, что сам-то я — человек, десятилетия работавший в советской хозяйственной системе. У нее нет от меня тайн. Я знаю, что такое наша безалаберность, как реально устроена жизнь на крупном и мелком предприятии, я знаю лучшие и худшие качества наших директоров, рабочих, инженеров. Несмотря на то что по своей профессии я строитель (что, безусловно, наложило какой-то отпечаток), с жизнью тяжелой и легкой промышленности я знаком не понаслышке — в Свердловске приходилось глубоко вникать во всю эту кухню.
И если, скажем, ко мне приходит пожилой человек, производственник, и взволнованным голосом говорит: Борис Николаевич, я сорок лет в „Газпроме“, что делает ваш Лопухин, там же то-то происходит, вот цифры, там кошмар, все летит к черту, — сердце мое, разумеется не выдерживает».
Гайдар, добавляет Ельцин, «жал» на него через Лопухина, чтобы отпустить цены на энергоносители, а он «считал, что мы не можем идти на столь жесткий вариант»[889].