Маневры вокруг формирования и переформирования Совета министров сделали очевидным следующий факт: президент решил стать политически независимым от своих союзников и сторонников. Это относилось и к движениям интеллигенции, вместе с которыми он шел к власти. Гавриил Попов, избранный мэром Москвы, покинул свой пост в июне 1992 года, чтобы основать частный университет; на его место Ельцин назначил Юрия Лужкова, красного директора, муниципального чиновника; никто из членов Межрегиональной депутатской группы не получил заметного поста. Лидеры близкого к группе движения «Демократическая Россия» считали Ельцина своим должником за поддержку, оказанную ему в 1990 и 1991 годах. Двое сопредседателей движения, Лев Пономарев и Глеб Якунин, громко заявили о том, что Ельцин должен прислушаться к их рекомендациям при формировании кабинета министров и назначить членов «Демократической России» своими представителями в регионах. В октябре 1991 года Пономарев и Якунин приехали в Сочи, где тогда отдыхал Ельцин, и добились встречи с ним. Во время беседы президент делал заметки, обсуждал совместные действия — и ничего не предпринял впоследствии[890]. Третий сопредседатель, Юрий Афанасьев, хорошо известный Ельцину по работе в МДГ, возглавил группировку, выступившую против любого сотрудничества с президентом. В начале 1992 года Афанасьев и бывший диссидент Юрий Буртин осудили «авторитарную деградацию» при Ельцине и вышли из состава «Демократической России», которая вскоре распалась на воюющие между собой фракции. Почему, задается вопросом Буртин, реформа «отдана в руки маленькой кучки каких-то молодых людей… о которых полгода назад никто и слыхом не слыхивал и чьи способности руководить этим делом решительно ничем не подтверждены?»[891]. Отношение Ельцина к бывшим сподвижникам становится ясно из данной им в мемуарах оценки Афанасьева, «вечного оппозиционера»: «Такие люди очень нужны, но не в правительстве. Где-то в стороне, на холме, откуда лучше видно…»[892]
Бурбулис, Гайдар и другие энтузиасты шокотерапии, не имевшие прочных связей со старыми радикалами, узнали о том, что Ельцин собрался дальше идти своим путем, несколько позже. В интервью 2001 года Бурбулис рассказал о наболевшем:
«Скоро мы стали ощущать, что доверие, которое нас окрыляло, которое нам руки развязывало для принятия решений и проведения их в жизнь, оно в какой-то момент превратилось в эту хорошо продуманную дистанцию, вот в эту орбитность. Скажем так, президент из образа волевого лидера этой программы преобразований постепенно превращался — и сам этому себе внутри помогал как бы убедиться — превращался в такого, даже не партнера, а арбитра. Вот отсюда его неопределенность, комбинационные голосования [которые он поощрял на Съезде народных депутатов], отсюда его опасная двусмысленность в общении с агрессивной частью съезда, которая пребывала там, немедленных персональных расправ с нашей стороны. И потом, к сожалению, вот эта внутренняя идейная непоследовательность, замешенная на каких-то больших травмах инстинкта власти у Ельцина, проявилась и в глобальной непоследовательности реформ, потому что это уже дальше все на виду — Полеванов, Сосковец [два консервативных работника], бесконечное разыгрывание так называемых сдержек и противовесов, которое, к сожалению, выражалось не только в расстановке людей, но и в утрате идей, в утрате этих целей, этих ориентиров»[893].