- Да я вообще-то президент! - заявил экс-гарант, которому вовсе не хотелось слыть бумагомаракой или выпивохой.
Должность эта, в эпоху Баркова, еще не имела в отечестве того статуса, которое обрела впоследствии, а потому ввергла Ивана Семеновича в ступор:
- Какого клуба президент? Немецкого, Голландского или Аглицкого? Не припомню, чтобы видел Вас там, сударь!
- Президент России, правда, бывший...
- Нешто матушка – Расея клуб?
Ельцин попытался сделать уточнение, однако только усугубил обстановку:
- Ну, раньше такую роль играл у нас Генеральный секретарь партии...
- Партии бывают у товаров: соленой рыбы, вина... Еще бывают партии в играх: карты, шахматы, шашки... Секретарь партии шампанского, да еще генеральный... Ничего не соображу! - мотал призрачной головой знаменитый матерщинник. - Чтобы Вас понять, милсдарь, надо как следует бухнуть... Или бухать... или побухать... Как правильно?
- По всякому верно! - утешил его ЕБН.
- Ах, сколь изрядный и многозначительный глагол! Жаль, при жизни не знал! Так мы с Вами, оказывается, коллеги! Я ж тоже восемнадцать лет секретарем был у гордости нашей науки господина Ломоносова. Как же мы с ним вакхическими возлияниями беса тешили...
- И не одного, а целый легион! - загоготал Повелитель мух.
- Молчи, Плутон! - отмахнулся от него Барков. - Бывалочи, испьем мы с любезнейшим Михал Васильевичем бутылей по пять вина или по штофику водочки...
- У нас говорили: «принять на грудь», - пополнил образование собеседника Борис Николаевич.
- Ах, сколь славная метафора! - опять пришел в восторг Иван Семенович. - Век бы Вас слушал, сударь! Так вот, отдав должное Бахусу, берем мы с господином академиком, значит, оглобли...
- Я тоже оглоблями драться любил! - прослезился ЕБН.
- ... или дубье какое-либо крепкое - и идем в немецкий квартал профессоришек чужеземных поучить уму-разуму, чтоб расейской науке не гадили... Ну, перила там сломаем с калиткою и забором, стекла в окнах побьем – а если повезет, то и морды тем, кого поймать удастся... Гуляли, пока околоточные нас не вязали. Ох, золотое было времячко... Еще, конечно, вирши сочиняли, обсуждали их вместях... Михал Васильевич, правда, успевал изрядно наукой заниматься, а я ему бумаги переписывал, переводы делал... А опусы свои нравоучительные декламировал в кружке вельмож знатнейших, что собирались у их сиятельства графа Григория Алексеевича Орлова...
- Ух, и надрался бы я вместе с тобою и Ломоносовым с радостью! - Ельцина переполняли старые добрые чувства. - Сообразили бы на троих! Да вот только в аду и выпить нечего! А скажи, как ты умер? - вдруг перешел он от радостных воспоминаний к грустным. - Про тебя такие анекдоты рассказывали, панимаш!
- Про то, будто меня нашли мертвого, засунувшего голову в печь, а на моей голой жопе было написано:
«Жил Барков - грешно,
А умер – смешно!»
Эпитафию сию незадолго до кончины я и вправду сам для себя сотворил. А сгинул хоть и смешно, и грешно, однако приятно: под хмельком и на бабе...
- Уникальная эпитафия, вполне соответствующая способу ухода в мир иной, - пожевал призрачными губами философ.
- Лучший посмертный отзыв обо мне дал Пушкин! - гордо воскликнул запрещенный на века пиит. - Эй, Александр Сергеевич, повторите свои слова для почтеннейшей публики!
- «Однажды зимним вечером
В бордели на Мещанской
Сошлись с расстриженным попом
Поэт, корнет уланский,
Московский модный молодец,
Подъячий из сената
Да третьей гильдии купец,
Да пьяных два солдата.
Всяк, пуншу осушив бокал,
Лег с бл...дью молодою
И на постели откатал
Горячею ел...ою...»
- Если можно, без вступления! Не надо про попа, лишившегося силы мужской! Обо мне расскажите! - взмолился Барков.
- «... Готов с постели прянуть поп,
Но вдруг остановился.
Он видит — в ветхом сюртуке
С спущенными штанами,
С х...иной толстою в руке,
С отвисшими м...дями
Явилась тень — идет к нему
Дрожащими стопами,
Сияя сквозь ночную тьму
Огнистыми очами.
- «Что сделалось с детиной тут?!» -
Вещало привиденье.
- «Лишился пылкости я м...д,
Е...дак в изнеможении,
Лихой предатель изменил,
Не хочет х...й яриться».
- «Почто ж, е...ена мать, забыл
Ты мне в беде молиться?»
- «Но кто ты?» - вскрикну Е...аков,
Вздрогнув от удивленья.
- «Твой друг, твой гений я — Барков!» -
Сказало привиденье».
- Упоительно! - утонул в неге матерщинник. - А какой неожиданный подход к теме! «Х...ина толстая» … Мужской уд, воспетый в женском роде! Это скачек — нет, это революционный прорыв в отечественной словесности! Браво, маэстро! А какое богохульство! Ах, душа моя, Александр Сергеевич, Вы же меня к Творцу приравняли или, на худой конец, к святым! Мне оказывается, можно молиться об усилении «пылкости м...д»! Вы — не просто мой наследник, Вы превзошли меня в тысячу раз! Какой шедевр! У меня нет слов — одни выражения!
- И все наверняка неприличные, - уверенно прокомментировал Ницше.
- И че, с таким, с позволения сказать, отзывом Пушкина ты, Барков, рассчитываешь на века в памяти благодарного потомства остаться, панимаш?! - не удержался от сарказма Борис Николаевич,
