Все смотрел бы, все смотрел бы
На нее б!»
- А по поводу нецензурных надписей на Доме-музее Герцена?
«Хер цена
Дому Герцена».
Заборные надписи плоски.
С этой — согласен.
В. Маяковский».
Дьявол, как всегда, решил подгадить великому поэту:
- Володя, расскажи лучше про своих любимых женщин!
Маяковскому стало плохо. Любовниц у него было немало, но настоящую страсть он питал к двум. Обе оказались его недостойны...
Лиля Брик расценивала нормальную семью как мещанство. «Вы представляете, - говорила она, - Володя такой скучный, он даже устраивает сцены ревности!», имея в виду их брак на троих: Лиля и Осип Брики и Маяковский.
Любила ли она поэта? Наверное, да, но очень непродолжительное время. «Какая разница между Володей и извозчиком? - спрашивала она своих подруг. - Один управляет лошадью, другой — рифмой». Переживания гения мало трогали ее, но она видела их «пользу»: «Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи».
Самоубийствоо поэта восприняла эта дамочка с искренним удивлением, огорчением, но без трагизма. После похорон у Бриков пили чай, шутили, говорили о разных разностях...
Лиля забыла его, как и всех своих поклонников. Восьмидесятилетней старухой она завершила свою жизнь в одном из европейских отелей — покончила с собой из-за несчастной любви... Какая гримаса истории!
Ничуть не лучше была Вероника Полонская — последняя любовь поэта. В то роковое утро 14-го апреля 1930 года Маяковский просил ее стать его женой, остаться с ним, начать новую и счастливую жизнь... Но она, ссылаясь на то, что опаздывает на репетицию, ушла, в очередной раз пообещав, что все решится вечером... Не пройдя и нескольких шагов от его двери, услышала звук выстрела. Вернулась — уже к умирающему — и через несколько минут... побежала на репетицию. «Простите, - оправдывалась она перед режиссером. - Только что застрелился Маяковский. Я прямо оттуда». И... осталась репетировать.
Через месяц Вероника вышла замуж — за театрального рабочего...
Друзья проявили себя столь же изменчивыми и жестокосердными, как любовницы...
За два месяца до его кончины поэт Кирсанов, бывший друг, написал о Маяковском: «Пемзой грызть, бензином кисть облить, чтобы все его рукопожатья со своей ладони соскоблить!» 17-го апреля, в день похорон, он со слезами на глазах на траурном митинге читал с балкона «Во весь голос». Председательствовал в похоронной комиссии Артемий Халатов, за десять дней до смерти приказавший вырвать портрет Маяковского из всего тиража журнала «Печать и революция»...
В 1925 году гениальный поэт завершил одно из стихотворений такими строками:
«Я хочу быть понят моей страной,
а не буду понят — что ж?!
По родной стране
пройду стороной,
Как проходит косой дождь».
- Пророческие вирши, - пожевал козлиными губами хозяин инферно. - Они относятся не только к тебе, но и ко всем советским деятелям литературы и искусства. Целый пласт российской культуры, созданный за 70 лет, канул в небытие... Чем не новая Атлантида!
Замечание Люцифера было настольоко серьезным, что хулители Маяковского притихли...
- Ладно, фиг с тобой. Давайте под Блоком поиздеваемся:
«Стоит буржуй, как пес голодный,
Стоит безмолвный, как вопрос.
И старый мир, как пес безродный,
Стоит за ним, поджавши хвост».
Ельцин, в твое время так предприниматель себя вел при вызове в налоговую инспекцию или при встрече с твоим чиновником.
- «Я задыхаюсь... Мы задохнемся все. Мировая революция превращается в мировую грудную жабу», - прошептал Блок свои предсмертные слова...
- А этой жабой стал Ельцин! - захохотал кто-то. И тут же переключился на еще одного великого советского поэта…
Есенин предавался любимому занятию: сочинял экспромтом частушки.
Екатерина Есенина, сестра поэта:
- «Сочинять Сережа начал еще до поступления в школу. Так, к примеру, придут к нам в дом девушки — Сережа на печке; попросят его - «Придумай нам частушку». Он почти сразу сочинял и говорил: «Слушайте и запоминайте». Потом эти частушки распевали на селе по вечерам». За свою жизнь Есенин соберет почти 5000 народных частушек.
А больше всего он обожал играть на гармони в кругу друзей и петь частушки... про каждого из присутствующих. В своих воспоминаниях поэт как раз переживал один из таких вечеров.
Новый год встречали в Доме печати. Есенина упросили спеть его литературные частушки. Василий Каменский взялся подыгрывать на тальянке. Каменский уселся в кресле на эстраде, Есенин — у него на коленях. Начали:
- «Я сидела на песке
У моста высокого,
Нету лучше из стихов
Александра Блокова!..
Ходит Брюсов по Тверской
Не мышой, а крысиной.
Дядя, дядя я большой,
Скоро буду с лысиной!..
Ах, сыпь! Ах, жарь!
Маяковский бездарь.
Рожа краской питана,
Обокрал Уитмана!..
Ох, батюшки, ох-ох-ох,
Есть поэт Мариенгоф.
Много кушал, много пил,
Без подштанников ходил!..»
И, хитро глянув на Каменского, прижавшись коварнейшим образом к его груди, запел во весь голос припасенную под конец частушку:
- «Квас сухарный, квас янтарный,
Бочка старо-новая,
У Васятки, у Каменского,
Голова дубовая!..»
Зал затрясся от хохота. В руках растерявшегося Каменского поперхнулась гармошка.
