Внимательно читал я сей опус, - подал голос Александр III, - и даже оставил на полях свои замечания. «Главные силы партии, - писал Ульянов, - должны идти на воспитание и организацию рабочего класса и улучшение народного хозяйства. Но при существующем политическом режиме в России невозможна никакая часть этой деятельности». Я отреагировал так: «Это утешительно». Далее в программе говорится: «Между правительством и интеллигенцией произошел разрыв уже давно, пропасть увеличивается с каждым днем. В борьбе с революционерами правительство пользуется крайними мерами устрашения, поэтому и интеллигенция вынуждена была прибегнуть к форме борьбы, указанной правительством, то есть к террору». «Ловко», - написал я на полях. А общая резолюция, которую я оставил, прочитав весь документ, гласила: «Это записка даже не сумасшедшего, а чистого идиота».
Откуда знать ишаку, что за плод финик, - презрительно бросил Ленин. Царь не отреагировал на издевку и продолжил:
Когда же я прочитал показания Ульянова, данные им на следствии, - совершенно чистосердечные, без какой-либо утайки, - то моя реакция оказалась иной: «Эта откровенность даже трогательна».
О чем речь, Саша? - обратился младший брат к старшему.
Я заявил следователю: «Если в одном из прежних показаний я выразился, что я не был инициатором и организатором этого дела, то только потому, что в этом деле не было одного определенного инициатора и руководителя; но мне одному из первых принадлежит мысль образовать террористическую группу, и я принимал самое деятельное участие в ее организации, в смысле доставания денег, подыскания людей, квартир и прочего.
Что же касается до моего нравственного и интеллектуального участия в этом деле, то оно было полное, то есть все то, которое дозволяли мне мои средства и сила моих знаний и убеждений».
В разговор вступила Мария Александровна Ульянова:
Я узнала о случившемся в Петербурге из письма нашей родственницы Е.И. Песковской и поехала в столицу. Написала императору письмо, начинавшееся так: «Горе и отчаяние матери дают мне смелость прибегнуть к Вашему величеству, как единственной защите и помощи. Милости, государь, прошу! Пощады и милости для детей моих... Если у сына моего случайно отуманился рассудок и чувство, если в его душу закрались преступные замыслы, государь, я исправлю его: я вновь воскрешу в душе его те лучшие чувства и побуждения, которыми он так недавно еще жил!»
В этом месте, - вспомнил Александр III, - я оставил такую ремарку: «А что же до сих пор она смотрела!» Но все же разрешил ей свидание, написав: «Мне кажется желательным дать ей свидание с сыном, чтобы она убедилась, что это за личность — ее милейший сынок, и показать ей показания ее сына, чтобы она видела, каких он убеждений».
Свидание было дано, причем следователь хотел, чтобы Мария Александровна уговорила Александра дать откровенные показания о тех, кто стоял за спиной их организации, ибо полиция была уверена, что студенты являлись лишь орудием в чьих-то более страшных руках.
У меня состоялось несколько свиданий с Сашенькой, - заплакала материнская душа. - Я уговаривала его раскаяться и уверяла, что в этом случае ему сохранят жизнь, но он категорически заявил, что это невозможно и что он должен умереть. Уже на первом свидании он плакал и обнимал мои колени. Но заявил, что грядущая кара — справедлива, сказав мне:
«Я хотел убить человека — значит, и меня могут убить».
Вы тоже достойно встретили смерть! - признал Николай.
И не только он! - с гордостью заявил Ленин. - Вспомните эсера Каляева, который казнил Великого князя Сергея Александровича.
Это так! - отозвалась супруга убитого губернатора Москвы Елизавета Федоровна. - Все дни до погребения моего незабвенного Сереженьки я не переставала молиться. На надгробье мужа я написала: «Отче, отпусти им: не ведают бо, что творят». Слова Евангелия я восприняла душой и накануне похорон велела привезти себя в тюрьму, где содержался Каляев. В камере я спросила:
«Зачем Вы убили моего мужа?»
Душа террориста воспроизвела тот давний диалог:
«Я убил Сергея Александровича, потому что он был орудием тирании. Я мстил за народ...»
«Не слушайтесь Вашей гордости. Покайтесь... а я умолю государя даровать Вам жизнь. Я буду просить его за Вас... Сама я Вас уже простила».
«Нет! Я не раскаиваюсь, я должен умереть за свое дело, и я умру... Моя смерть будет полезнее для моего дела, даже чем смерть Сергея Александровича». Когда меня приговорили к смертной казни, в последнем слове я заявил судьям: «Я счастлив вашим приговором. Надеюсь, вы исполните его так же открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии социалистов-революционеров. Учитесь смотреть прямо в глаза надвигающейся революции!»
Каляев тоже бесстрашно встретил смерть, - согласился Николай. - Но он ее заслужил!
А Вы разве нет? - удивился Ильич. - Вспомните эпоху «столыпинских галстуков» - так революционеры называли веревки на своих шеях.
