- Ада, сестра моя, - торжественно произнес Сольский, останавливаясь посреди комнаты, - Ада, скажи панне Магдалене, что ее протеже, пан Файковский, уже назначен в аптеку на нашем заводе. Но с одним условием: он должен жениться на заплаканной панне Жаннете. Ну, и само собой, для этого надо, чтобы меня не вышвырнули с завода наши противники...
Мадзя вместо ответа схватила Аду в объятия и начала осыпать поцелуями ее лицо и руки.
- Ада, - сказала она, - скажи своему брату, что он ангел!
Слезы навернулись у нее на глаза, когда она посмотрела на пана Стефана.
Сольский подошел к Мадзе и поцеловал ей руку.
- Это вы ангел, - ответил он, - потому что не только даете нам возможность делать людей счастливыми, но вдобавок думаете, что мы оказываем им милость. А на деле наоборот. Да, да, - прибавил он, - пусть женятся влюбленные, мы им поможем!
- А ведь Мадзя хочет устроить и твое счастье, - уронила Ада. - Перед пасхой она вовлекла меня в заговор, мы хотим помирить тебя с Эленой и, естественно, соединить вас...
- Ах, Ада! - воскликнула потрясенная Мадзя, закрывая рукой глаза. - Ну как ты можешь говорить такое?
По лицу пана Стефана было видно, что он неприятно удивлен.
- Вы советуете мне сделать этот шаг? - спросил он после минутного раздумья. - Что ж, может быть, я и в этом случае послушаюсь вас...
- Как это было бы хорошо! - прошептала Мадзя.
- Возможно, возможно, - ответил Сольский. - Посмотрим, насколько верен ваш совет... А пока пан Файковский получит место в заводской аптеке.
Он походил еще немного по комнате и вышел мрачный.
- Уж не обиделся ли на меня пан Стефан? - с испугом спросила Мадзя у Ады.
- Ну что ты! Он, наверно, вспомнил о своих отношениях с Эленой и расстроился. Ничего, это пройдет, - ответила Ада.
- Какой он хороший, какой благородный, он просто святой человек! говорила Мадзя, пряча лицо на плече Ады.
Глава семнадцатая
Брат и сестра
В доме Арнольдов панна Элена занимала большую веселую комнату, обставленную так же, как когда-то у матери. На окнах висели те же занавески, под потолком та же лампа с голубым абажуром, мебель и безделушки остались те же, из них самым роскошным было трюмо, которое у хозяйки пользовалось особым почетом.
В конце апреля, после полудня, панна Элена сидела у себя в комнате с братом. Устроившись на голубом диванчике, она хмуро глядела на свой башмачок, а пан Казимеж в возбуждении расхаживал по комнате.
- Так отчим, - сказала сестра, - не хочет одолжить тебе денег?
- Он бы дал, да ему самому нужны.
Панна Элена с печальной улыбкой покачала головой.
- И ты думаешь, что мне никогда не понадобятся деньги, что у меня целое состояние и часть доходов от него я могу употребить на покрытие твоих бешеных трат?
- Даю тебе слово, Эля, это в последний раз. Я принял предложение и буду работать на железной дороге. К черту знакомства, которые поглотили столько времени и денег и ничего мне не дали. Но последний свой долг я обязан вернуть для того, чтобы порвать отношения.
- Тысяча рублей... - говорила панна Элена. - Я за границей столько не истратила!
- Ну, не говори, милочка! - прервал ее брат. - Ты истратила больше, хотя ни в чем не нуждалась.
Красивое лицо панны Элены покрылось румянцем.
- Когда ты поступишь на службу?
- На будущей неделе.
- А жалованье?
- Полторы тысячи.
- За что же они будут платить тебе такие деньги?
- Хорошенькое дело! - вспылил пан Казимеж. - За знание языков, экономики, наконец, за связи!
Пан Казимеж, видно, был очень рассержен: он остановился перед сестрой и с дрожью в голосе произнес:
- Это не моя вина. Я тратил деньги, стремясь к лучшему. И мое положение было бы сегодня совсем иным, все удалось бы вернуть с лихвой, если бы не твой каприз! Порвав с Сольским, ты подставила мне ножку! К шурину Сольского относились бы совсем иначе.
- Но ты уже был его будущим шурином, а чего достиг, только долгов наделал? Да и Сольский, насколько мне известно, держится в стороне от тех господ, которые раздают должности.
- Да он бы сам для меня что-нибудь устроил, он мне часто делал намеки насчет моей будущности. Сейчас он собирается строить сахарный завод. Я мог бы стать у него управляющим с жалованьем в четыре, пять тысяч...
- Ха-ха-ха! - расхохоталась панна Элена. - Ты - управляющий, да еще у Сольского!
- Что ж, смейся, раз испортила мне карьеру. Право, я иной раз спрашиваю себя: да выказала ли ты хоть раз в жизни участие в чьей-нибудь судьбе? Только не в моей и даже не матери...
Панна Элена стала серьезной и, сурово глядя на брата, воскликнула:
- Как тебе не стыдно бросаться такими словами? А ты-то выказал? Уж не в судьбе ли матери, к которой ты ласкался только тогда, когда тебе нужны были деньги? Или в моей, что я, вместо того чтобы найти в тебе опекуна, вынуждена жить у чужих людей?
- Отчим тебе не чужой человек. Наконец, у него семья, а я холостяк.
- Так женись, стань порядочным человеком, и устроишь свою жизнь. Как сказать, пожалуй, это я испортила из-за тебя свою будущность.
В прихожей раздался звонок. Панна Элена умолкла, а пан Казимеж, который хотел было ответить ей, прикусил губу.
