— Я ненавидел его. Легко возненавидеть друг друга, когда живешь так одиноко в глуши. Он всегда был злой, пьяный и ленивый. Все шло прахом. Он был старше меня, и в его руках была власть. Во всем он пакостил мне. Мы заспорили с ним о старом водяном колесе; он хотел, чтоб оно осталось, я говорил, что его надо заменить новым. Эго было в сумерки, вот здесь, на островке. Мы вышли с ним, чтоб посмотреть колеса. Мы немного замешкались, так что стемнело. Завод давно уже был закрыт. На небе стояла луна, но мы были в лесу, никто нас не видел. Вдруг меня точно молнией пронзила мысль о тебе, Макс, о твоем будущем и о твоей матери, Мэри. По отношению к ней он тоже держался подло: он попытался раз ворваться к ней, когда меня не было дома, он грозил прогнать меня со службы, если она не согласится на его предложения. Тебе было всего два года тогда, Макс. Ты не можешь себе представить, каково нам жилось тогда. „Если ты мужчина, Эмануэль, — подумал я, — то решись нанести удар: возьми в руки завод, и тогда из этого выйдет со временем кое-что для твоего мальчика“. Я стоял и ждал. Я чувствовал всем своим существом, что лишь только я услышу его голос, я его толкну. Я в последний раз попросил его уступить мне. Его нетерпеливое „нет“ пронизало меня, как электрический ток. Я толкнул его изо всех сил. Он и вскрикнуть не успел. Я увидел его лицо в последнюю секунду перед тем, как его унесло течением. Его недокуренная сигара лежала на берегу, продолжая дымиться. Странно, что эту именно сигару я вижу с тех пор по ночам... хотя прошло много лет.
— Когда я шел назад по тропинке, я наткнулся на рабочаго, который стоял и глядел на меня. Это был Скотт. Я не испугался... Я подошел к нему и взял его за руку: „Если понадобится, я могу засвидетельствовать, что он упал сам, — сказал Скотт, пожал мою руку и глубоко заглянул мне в глаза: — да, я это могу, инженер! — сказал он. До следствия дело не дошло. Но явилось нечто другое, чего я не ожидал. Был найден труп. Похороны с отвратительной ложью пастора и с искренней печалью Елены Фолькман длились как-будто целую вечность. А Елена, действительно, убивалась по нем, хотя он терзал ее и изменял ей направо и налево. А затем пошли эти ночи, ночи! Но я присосался к своей работе, поднял на ноги все здесь... я...
Эмануэль вдруг умолк и умоляюще посмотрел на Макса. Последний был смертельно бледен. Он отступил на шаг назад и холодным, оскорбленным тоном пробормотал:
— А мать... знала об этом?
— Нет, я не нарушил ее покоя. Я молчал, я нес все один. Это было, пожалуй, всего тяжелее...
Эмануэль молил о слове, которое перекинуло бы мост между ним и сыном. По Макс только разразился чисто детским отчаянием:
— Бедная мама! Все это ведь ужасно... так жестоко и дико! И теперь ты хочешь, чтоб я присосался к этой глуши, чтоб я ходил и слушал шум водопада, нашептывающий лишь о смерти, хочешь, чтоб я встречался с тетей Фолькман...
Эмануэль долго стоял молча. Исповедь облегчила его, хотя он и не встретил сочувствия. Он вдруг почувствовал, что ничего больше не желает от своего сына. Он понял, что Макс никогда не сможет ничем помочь ему. В его душу закралось нечто вроде печальной покорности. Он указал на выступ, где бурлившая пена омывала скалу.
— Помнишь, Макс, первый день, когда мы были здесь. Ты стоял впереди и чувствовал себя викингом... Ты говорил о силе... Это была великая речь, это...
Макс покраснел от досады.
— Я не то думал... Это была чистая теория... Ты меня не понимаешь...
— Ты — не викинг.
— Но я — человек, могущий прямо глядеть в глаза кому угодно.
Эмануэль не рассердился.
— А я — старый охотник, Макс. Я могу глядеть в глаза медведю. Я не боюсь ничего. — Он горько улыбнулся. — Но как поступил ты по отношению к девушке, с которою переписываешься?
— Что ты хочешь сказать?
— Как знать, непричастен ли и ты к смерти Рермана...
Макс покраснел и пролепетал:
— Как... как?..
Эмануэль опустил глаза.
— Я знаю твою глупую историю здесь. Я постараюсь, чтобы твое имя не было втянуто в это дело, если дойдет до следствия. Но я ставлю одно условие: дай мне справиться с рабочими, как я хочу. Тогда стачке скоро будет конец, и все пойдет по прежнему.
— Но откуда ты знаешь обо мне?
— Рерман сказал мне это прямо в лицо и потребовал деньги за молчание. Я дал рабочим знать, что он предатель, для того, чтоб они заставили его убраться отсюда: я таким образом избег необходимости прогнать его. Никто не мог предвидеть, что это кончится его смертью.
Макс застонал:
— Нет, никогда больше я не смогу работать здесь спокойно.
— Кто-нибудь должен же делать это... Нашими орудиями добывают крестьяне хлеб из земли. Над нашею работою витает как бы благословение, — ты ведь так говорил, кажется, в тот раз, когда мы стояли здесь.
— С тех пор прошел почти год. Я хотел бы быть далеко отсюда.
— Если мы выпустим вожжи из рук, над нами посмеются американцы. А этого не добиться им, цокая жив.
Макс, как бы окольными путями, пробирался к тому, что хотел, но не мог сказать.-
— О хлебе говоришь ты. А почему ты отказываешь в хлебе своим рабочим!