Лицо Эмануэля на один момент исказилось от злобы и боли. Затем оно вдруг все сморщилось и сделалось совершенно стариковским. Он с ужасом почувствовал, что еще больше стало расстояние между ним и сыном. Он неуверенно и почти растерянно оглянулся кругом. Как только он оставлял свое конторское кресло, — то как то вдруг лишался своей силы. Тихо и просительно он ответил:
— Это необходимо, Макс, необходимо! Ты думаешь, можно всегда быть с ними вежливым. Каковы рабочие сами, вежливы ли они? Если потворствовать им, они пойдут и подожгут завод... Впрочем, я никого не вызывал по телефону и только притворился, что говорю с бургомистром.
Пораженный этою выходкою, но в то же время ободренный слабым тоном отца, Макс перешел к другому пункту:
— Это было преступно и неумно с твоей стороны, чти ты без всяких оснований прогнал Бумгрена... Это устарелая штука — лишать рабочих права объединяться...
На лице Эмануэля появилось выражение страстного властолюбия и мученического фанатизма веры.
— У меня свои принципы, это ты знаешь. Я беру на работу, кого хочу, и не желаю иметь тех, которые принадлежат к союзам, — сказал он тихо, почти торжественно.
Макс вышел из себя.
— А пользоваться Скоттом, это — тоже твой принцип? Ведь он уж почти что выжил из ума.
Громко, почти испуганно, Эмануэль крикнул:
— Не пытайся отнять у меня Скотта, слышишь!
Макс настаивал:
— Я тебя не понимаю. Я нахожу, что здесь все идет не так, как следует. Все здесь не по джентльменски. Какой ужасный дух! Ненависть и ложь и опять ненависть, так все это глупо и жестоко! Я задыхаюсь от досады и негодования. Просто ужасно, когда являешься сюда из свободной прекрасной жизни на чужбине.
Эмануэль медленно застегнул свое потертое пальто.
— Ты не должен распускаться, Макс. Ты слишком впечатлителен. Тебе всегда жилось так хорошо. Ты не знаешь, что понадобилось с моей стороны, чтобы воздвигнуть все это из ничего.
Макс указал рукой на бурлившую, шипевшую реку.
— Неужели ты и не думаешь вовсе о том, что эта река только что поглотила человеческую жизнь... человеческую жизнь, слышишь? Ведь это ужасно. Разве ты не несешь на себе часть вины за смерть Рермана?
Эмануэль отвел глаза. Ему показалось, что остров, на котором они стоят, снесло водою и что его уносит течением. Он поплелся к скамье. Вдруг, не понимая как, он почувствовал, что терзания Макса заразили и его. Оп увидел перед собою покойника с ногтями, впившимися в грудь, и с застывшими глазами. И, как слабый, напрасный крик о помощи, прозвучал в его ушах его собственный голос:
— Не мог же я знать... я не допускал, что они такие мерзавцы...
Макс почувствовал, что сила на его стороне, и был неумолим:
— Это ты воспитал предателя. И ты знал, чем ты рискуешь. Это — неслыханная жестокость. Почему ты так мало считаешься с человеческой жизнью?
Эмануэль хотел ответить Максу упреком за его связь с дочерью Рермана, по его удержала боязнь коснуться этого вопроса потому что он опять заметил в лице Макса черты своей жены. Ему казалось, будто и она, покойница, обвиняет его. Он почувствовал себя таким одиноким, что все представилось ему ужасным и невыносимым. Перед его глазами предстало вдруг прошлое, но оно показалось ему перевернутым, истерзанным, оскверненным попреками сына... Когда тревога охватывает наше затаеннейшее внутреннее я; когда она грозит разрушить все застывшие печали и переживания, которые стали выносимыми лишь благодаря тому, что все существо наше мало-по-малу приспособилось к ним, переместило свои составные части, считаясь с ними, — тогда мы с отчаянием начинаем хвататься за какую-нибудь опору вне нас... Эмануэлю вдруг послышались в воздухе тревожные вопросы сына, он боролся с мыслями привидениями, он ощущал на себе застывшие глаза трупа.
И, охваченный неудержимым желанием признаться во всем сыну, заговорит, наконец, с человеком, рассказать, наконец, все, — он указал ему на бушевавший поток, и стал при этом до того похож на старого Скотта, что Макс отшатнулся.
— Что ты, что с тобою?
Эмануэль как будто давно не говорил ни с одним человеком. Глухим и мрачным голосом пустынника он крикнул:
— Это вот здесь я столкнул его!
— Что? Господи Боже мой! Кого? Рермана?
— Фолькмана! Это произошло неожиданно, хотя я ненавидел его так, что думал о нем по целым ночами.. Да, это было не предумышленно, хотя мы с ним поругались!
Макс, растерянный и пришибленный, уставился неподвижным взглядом вперед, точно его вирус выбросило течением на неизвестный берег.
Эмануэль стоял перед ним с диким выражением в глазах, напоминая собою старого, изнемогающего бродягу. Он механически продолжал рассказывать историю так, как он повторял ее себе в течение бесконечно длинного ряда бессонных ночей: