Эмануэль вложил деньги в конверт, чтобы сын не увидел, сколько он дает. Затем он любезно выпроводил старушку:
— Прощай, милая Елена, мы торопимся...
— Спасибо, спасибо, и прощайте, Эмануэль и Макс. Жаль, что Макс не может мне указать какого-нибудь врача... Он был такой миленький, когда родился, да... да.. Прощайте, прощайте!
Она ушла своими мелкими шажками.
Макс громко расхохотался.
— Она великолепна, со своим разрывом нерва!.. Давно уж она такая?... Она, верно, слишком долго жила в одиночестве...
Отец ударил кулаком по столу.
— Я не могу слышать, как ты смеешься над горем стариков...
— Что ты, что ты, я и не думаю смеяться... Хорошо с твоей стороны, во всяком случае, что ты ее поддерживаешь...
Эмануэль уставился в солнечное пятно на заборе перед окном... Это пятно точно гипнотизировало его... Его собственный голос доносился до него как бы издалека, когда он сказал:
— Это твоя мать, умирая, просила меня помогать ей... У нее было такое доброе сердце... Но, слушай, не хочешь ли ты погулять немного по лесу? Посмотри окрестности... У меня, к сожалению, нет времени. Мы увидимся за обедом.
Макс, стоя в дверях, повернулся и серьезным тоном сказал:
— Да, и тогда поговорим кое о чем.
Эмануэль повернул ключ в дверях первой комнаты. Там он подошел к окну, чтобы проводить глазами сына, который, держа руки в карманах, медленно поднимался по дороге в лес. Он протянул по направлению к нему руку с выражением горькой и неиссякаемой нежности во взоре... Заложив руки за спину, он неверным шагом стал ходить из угла в угол, доверяя свою тревогу старой комнате, которая в течение тридцати лет была свидетельницей его многотрудной жизни. Вот явился его величество наследник и разом же хочет взять все в свои руки... Старик устарел, он лишний, разумеется... Все должно пойти, как по маслу, теперь, когда он преодолел самое трудное.
Эмануэль вдруг остановился, пораженный тревожною мыслью о том, какие они с сыном различные люди, как многое отделяет их друг от друга. Он как бы почуял тайную угрозу. Он поклялся самому себе, что Макс никогда не узнает тайны его жизни. Эта тайна умрет вместе с ним. Никому другому не придется влачить ее за собой. Но потом он почувствовал как бы зависть к тому, кого он хочет щадить. „Тебе хорошо, Макс, — лепетал он, — тебе не надо знать, что отец твой двадцать лет изнывает от угрызений совести ради того только, чтоб тебе было хорошо! Тебе не придется прокладывать себе путь кулаками. Ты можешь смеяться и смотреть людям прямо в глаза. Но власти тебе все-таки еще придется подождать. Отец хочет еще иметь голос... И он, верно, лучше твоего сумеет удержать в должном порядке все здесь. Он заложил фундамент, ему и знать, что может выдержать здание“.
Это было после полудня спустя несколько недель.
Рабочие длинной вереницей выходили из завода мимо окон конторы. Один за другим они вешали свои контрольные марки на черную доску против привратника. Шли они согбенные, молчаливые и усталые после рабочего дня. Руки бессильно висели вдоль туловища, но в крепких корявых кулаках видна была еще мощная сила, которая только что держала тяжелые орудия. У многих пальцы были изранены колесами и ремнями.
Все они как бы боялись бросить взгляд в сторону конторы.
Макс, который сидел, следя молча за проходившими мимо, вдруг повернулся к отцу.
— Все-таки жаль их.
Эмануэль не отрывал глав от бумаги.
— Жаль?
— Кажется, будто у них всего только и есть, что ненависть, будто только ею они и живут.
— Им нельзя голодать при той плате, которую они получают у меня!
— Да, разве они не похожи на приговоренных к вечной каторге?
— Ерунда! Бездельники, ленивые вахлаки — вот они кто, пьянствуют, колотят своих жен.
— Да, но ты то как с ними обращаешься? Ведь жутко смотреть, как они глядят тебе прямо в глаза и не кланяются. Не могу понять, почему ты так цепко держишься за старого Скотта, которого они все ненавидят! Не такую уж великую он приносит пользу.
— Что ты говоришь? Скотт — единственный человек, на кого я могу положиться, — пробормотал Эмануэль, закрывая конторскую книгу и прерывая беседу. Он был рассеян и, очевидно, ждал кого-то.
Прошел мимо последний рабочий, и с глухим стуком захлопнулись ворота.
В комнату директора тихой крадущейся походкой вошел литейный мастер Скотт. Со своею длинною белою бородой и с мрачными глазами под нависшим лбом он похож был на библейского пророка. Он был пиетист и выступал с речами на всех религиозных собраниях. Теперь он нерешительно переминался с ноги на ногу, как бы нащупывая что-то своими тяжеловесными мозолистыми руками, и переводил глаза с отца на сына.
Эмануэль жестом подозвал его ближе, давая понять, что он может говорить.
Скотт помялся и опять нетерпеливо и враждебно поглядел на Макса. Затем он своим замогильным голосом обратился к Эмануэлю.
— Да, видите ли, господин директор, теперь вы видели и слышали...
Эмануэль тоном укора и злобного торжества, обращенным одинаково, как к Максу, так и к старику, сказал:
— Ну что, разве не прав был я? Рерман здесь, что-ли?
Скотт указал пальцем на дверь.