Рерман растерянно мял свою шапку. Затем он придал своему лицу выражение прощения и мягкосердечного понимания того, чего требуют обстоятельства.
— Да, господин директор, но, было-бы ведь ужасно неловко, если бы все это вышло наружу...
— Ты все еще смеешь утверждать, что мой сын сошелся с твоею потаскушкою дочерью? Вон отсюда!
— Но молодежь, господин директор, молодежь может узнать...
— Ты сам пойдешь, вероятно, распространять слухи про свою дочь...
— Чего только вы не придумаете, господин директор!.. Но ведь теперь, когда я по наивной своей честности сказал, в чем дело, этой истории конец, а то ведь могло случиться, что девушка пришла бы в отчаяние, и тогда, кто знает, что пришло бы в голову бабе...
Эмануэль вскочил со стула, подбежал к денежному шкафу, достал оттуда бумажку в 100 крон и бросил ее на пол перед Рерманом.
— Вон! Вон!
Герман подхватил бумажку и исчез, отвесив церемонный поклон.
Эмануэль, весь съежившись от нанесенной его гордости раны, нервно зашагал но своей конторе.
Поступок сына казался ему неслыханным, подлым предательством, проявлением безграничной бесхарактерности. Он ненавидел в эту минуту этого мерзкого мальчишку, он бы хотел наказать его, поставить в угол. Как можно опуститься до того, чтоб затеять любовную связь с грязной распутницей! Какое безобразное легкомыслие в такое время, когда надо крайне тщательно поддерживать свой авторитет и свое достоинство!
Он остановился и ударил себя по лбу. А вдруг все это — ложь и выдумка! Подумать только, что этот мерзавец Рерман просто насмеялся над ним, провел его за нос! Почему он поверил ему на слово? Разве не безгранично глупо, что он сразу поверил ему и купил его молчание? Не отдал ли он себя в руки этого мерзавца таким поступком?
Эмануэль уставился в пол. Как бы отделаться от этого Рермана и его дочери? Невозможно терпеть дальше их здесь. Как бы удалить их без шума, не вызывая подозрений?
Вдруг он вспомнил Скотта, который ждал его в прихожей. Он долго глядел перед собою, скрестив руки на груди. Вокруг его рта заиграла еле заметная холодная улыбка. Затем он нисколько раз кивнул самому себе головой. „Подождите-ка, я вас так нагрею, господа, что вы сами уберетесь, куда глаза глядят“. Он открыл окно и кликнул Скотта.
Скотт явился мрачнее ночи. Эмануэль дружески потрепал его по спине.
— Так-то, милый Скотт, теперь все становится ясным! Завтра мы выкинем за ворота этого литейщика Бумгрена.
Скотт покачал своей седой головой:
— Это было бы, разумеется, справедливо, но разумно ли?.. Они взбесятся, конечно; а на меня они накинутся, как черти, так как подумают, что это я выследил его.
— Ничего, они только кричать горазды. Сделать ничего не посмеют. Попытаемся показать им кулак, они, я думаю, сразу присмиреют. А если очень уж беситься станут, тогда я разрешаю тебе, Скотт, открыть все дело с этим Рерманом. Этот олух в воображает, что он займет твое место, старый Скотт, но подождет: не так это легко. Эмануэль Энрот останется тем, что он есть.
В глазах Скотта что-то вспыхнуло, он протянул свою руку для крепкого пожатия, и Эмануэль вложил в нее свою. Затем старик нерешительно спросил:
— Да, патрон... простите, что я спрашиваю, но я бы очень хотел знать, Что этот Рерман, собственно, сообщил вам?
Эмануэль отвел глаза.
— Этого я не могу сказать, Скотт.
— Это касалось меня?
— Нет, но это была наглая ложь, в этом я уверен.. Ну, а теперь до свидания, Скотт! Завтра, значит, мы укажем путь этому Бумгрену. Смотри только, берегись литейного ковша! До свидания!
Скотт кашлянул и громко заворчал, выходя из конторы.
Эмануэль, заложив руки за спину, медленно поднимался по лесистой дороге к своей вилле. Он решил про себя жестоко проучить Макса и за то, что он низводил себе бросить за собою дверь, когда уходил, и за легкомысленную историю с дочерью Рермана.
Но, уже переступая порог калитки, он почувствовал нерешительность и сознавал, что трудно ему будет выдержать характер, особенно по отношению ко второму вопросу.
Вилла лежала на холме, окруженном небольшим красивым садом и редкими мол дыми липами.
Бросив испытующий взгляд на окна столовой, Эмануэль, крадучись, заглянул в беседку.
Это был небольшой светлый восьмиугольный павильон с простым садовым столом и двумя плетеными скамейками.
Эмануэль испытывал томительную усталость от всего того, что разом обрушилось на него. Он опустился на скамью и печально покачал головою при мысли о заблудшем сыне.
Но, в конце-концов,он не мог не улыбнуться. „Едва ли им было здесь удобно! — подумал он про себя. — Во всяком случае, Макс не забылся настолько, чтобы привести ее в свою комнату“.