— Да, разумеется, он здесь... Он сидел дома и ждал, пока вы его позовете. Стыд и срам! Ведь он боялся прийти сюда, чтоб они его потом не поколотили...
Эмануэль заглянул в смежную комнату и убедился, что там никого нет.
— Сходишь за ним, что-ли, Скотт?
— Да-а-а.
Скотт вышел, ворча и сердясь, что Макс не хочет уходить.
Макс с упорным и вызывающим выражением на лице сидел на своем месте, как человек, решившийся глядеть на неприличное, но все-таки занятное зрелище. Эмануэль, обеспокоенный упорным молчанием сына, испытующе поглядывал на него и, наконец, нерешительно, как бы нащупывая почву, сказал:
— Скотт злится, что ты не уходишь, но ты не обращай на это внимания. Ведь он на сколько лет старше тебя! Ты увидишь, мы узнаем сегодня кое-что...
Макс пожал плечами.
— Я могу уйти с превеликим удовольствием. Я видеть не могу этого противного ханжу.
Эмануэль опять вспылил.
— Что?! Ты тоже, пожалуй, станешь социалистом?.. Тебе хочется, чтоб весь завод пошел прахом!.. Поучись-ка, братец, как держать в руках плеть, а то, смотри, затанцует она в один прекрасный день по твоей же спине.
Из первой комнаты донеслось покашливание. Вслед за тем в комнату шмыгнул Скотт, а за ним Рерман. Последний был пожилой рабочий с толстыми полураскрытыми губами и с серовато-бледным цветом лица. Он по джентльменски шаркнул директору ногой и менее уверенно поклонился Максу.
Эмануэль придал своему лицу совершенно равнодушный вид.
— Ну, что такое ты хотел нам рассказать, Рерман?
— Да, видите-ли, есть тут один из этих, из литейщиков, поступил на работу весною...
— Что же с ним?
— Да он ходит промеж рабочих, от одного к другому и говорит...
— Что же тут особенного?
Рерман уставился в потолок.
— Если вы, господин директор, находите, что вам не интересно слушать, — я могу замолчать...
— Глупости!.. Что же говорит рабочий?
— Да он говорит вот что: мы, мол, рабы и должны постараться стать свободными...
— А как же это должно произойти?
— А вот как, говорит он: надо вступать в профессиональные союзы и платить по одному эре в день... Он является, как они называют, агитатором, их посылает по всем концам комитет. Он хвастает, что ему удалось уже подбить три фабрики.
Эмануэль посмотрел на часы.
— Ты говоришь, что его зовут Грунстрем?
— Нет, этого я не говорил...
— Да, — это все равно, ведь я мог узнать это и от Скотта.
— Нет, этого не могло быть, так как агитатор никогда не говорит ни слова на самом заводе...
Эмануэль переменил тактику.
— Ты обязан сказать мне, как его зовут.
Рерман еле заметно улыбнулся и поглядел на денежный шкаф.
Макс, все время сидевший неподвижно, схватил свою шляпу и быстро вышел из комнаты, бросив незапертой дверь за собою.
Эмануэл проводил его глазами. Лицо его все передернулось. Он медленно развернул бумажку в 100 крон, с которой Рерман не спускал глаз.
— Это вот на лекарство для твоей больной жены.
— Спасибо, господин директор... Его зовут Бумгрен, Эрнст Бумгрен... Но никто никогда не должен знать, что это я сказал вам, господин директор, а то они мне глаза выцарапают...
— Хорошо, хорошо, можешь идти. Смотри только, позаботься о больной жене.
Рерман стоял, глотая слюну и моргая глазами.
— Есть еще кое-что, о чем я бы хотел поговорить с вами, господин директор, наедине.
— Мне не о чем говорить с тобою наедине.
— Господин директор, вы рассердитесь на меня, если я не сообщу этого.
— Я не хочу слушать ничего, что не мог бы знать и мастер Скотт.
— Да, но ведь вы, господин директор, можете рассказать ему потом, если захотите.
Эхмапуэль потрепал Скотта по плечу:
— Будь добр, Скотт, подожди меня в прихожей.
Скотт выпрямился, бросив ревнивый взгляд на Рермана, и, бормоча что-то, вышел из комнаты.
Рерман подошел ближе к столу. Вся его фигура приняла выражение таинственности и задушевной почтительности.
— Это про инженера Макса...
— Что ты говоришь? Не хочешь ли сказать, что и он подстрекает рабочих?
— Ох, нет, нет, не в этом дело... Я мог бы, разумеется, поговорить с молодым хозяином лично, но я ведь так мало знаю его...
Эмануэль потянулся за линейкой.
— Говори прямо, что хочешь сказать!
— Это об Эмилии, моей дочери. Она, видите ли, дала свести себя с пути истинного, бедняжка! Господин Макс прошлой ночью завлек ее с собою в беседу в ваш сад, господин директор.
Эмануэль почувствовал, как вся кровь прилила к его лицу. Один момент он сидел, точно парализованный, бессмысленно глядя в одну точку. Затем он рванул свой воротник, как бы ища больше воздуха, кинулся к дерзкому клеветнику и угрожающе поднял на него руку.
Рерман весь съежился.
— Бейте несчастного отца, бейте, господин директор!..
Эмануэль овладел собою, весь бледный, он опустился на стул.
— Как смел ты явиться ко мне и бросить мне в лицо такую ложь?
Рерман захныкал.
— Это — правда, чистейшая правда, господин директор... Всегда несчастие преследует меня и мою семью... Вот и скарлатину схватил младший мальчик!..
— Не говори о несчастьи, мерзавец! Твоя дочь — потаскушка, знает, небось, на что идет. Она ведь служила в кафе в городе, там она, верно, многому научилась...