Я не могла покинуть полученное тело, но могла нашептывать ему мысленно – слова и сюжеты. Оживлять их для него, превращая в ослепительно яркие картинки.
Где бы мы ни останавливались, Серджио писал. Неистово, страстно, отдавая делу всего себя. Как будто в этой жизни у него было лишь два дела – переносить на бумагу свои истории и любить меня.
Через несколько месяцев нам перестали быть нужны слова – достаточно стало того, что я просто сидела с ним рядом. Лишь изредка поднималась, чтобы принести ему еды или воды, без которых он не мог обойтись, но о которых забывал, погружаясь в работу.
Счастливые, легкие, беззаботные дни.
Они закончились вместе с зимой, когда весна была уже так близко.
Когда тело, которое я столь опрометчиво привыкла считать своим, сносилось.
Все эти месяцы я не забывала о нем, и всеми силами старалась поддерживать в нем крупицы жизни. Даже помня, что оно лишь на время, я хотела это время продлить, но тщетно.
Сначала пришел неприятный запах, после кожа сделалась дряблой.
– Оно умирает, – я первой произнесла это вслух.
– Значит, тебе нужно другое? – на долю секунды в глазах Сержа мелькнула обреченность и страх.
Он все еще не мог убить, но теперь уже готов был сделать это, если бы в противном случае рисковал потерять меня.
Я поморщилась, чувствуя, как плохо слушается меня это лицо и эти губы:
– Нет, не получится. Она пригласила меня сама. Кто, по-твоему, согласится на подобное?
– Я, – он ответил так тихо, что я едва расслышала. – Не оставляй меня, Эми.
Эта мольба была хуже того, что нам предстояло.
Не позволив телу ведьмы, – телу, с которым он был так нежен, – истлеть окончательно и стать безобразным, мы похоронили его под горой, и я стала жить с Серджио.
Оставаться рядом с ним бесплотной, не имея ничего, за что могла бы ухватиться в его мире, я не могла. Мне пришлось объяснить ему, что одно тело на двоих – плохое решение, временное. Чем дольше я соседствовала с ним, тем больше своих жизненных сил он на это тратил.
Тратил на меня.
Хотела ли я отговорить его?
Быть может, отчасти.
Вот только Серж не мыслил жизни, в которой останется без меня.
Мужское тело оказалось сильнее и больше, и мы ютились в нем, как обезумевшие от страсти любовники в крошечном доме, – так хорошо, так тепло, так сладко. Он в буквальном смысле стал частью меня, а я – продолжением его.
Тогда я еще не знала, что много лет спустя он именно так об этом напишет: “Она стала частью меня, моим продолжением”.
– Я подслушал твои мысли, – оправдается он потом.
Дни складывались в недели, недели в месяцы, а месяцы – в годы.
Мы утратили необходимость общаться вслух, и делали это лишь в тех случаях, когда Сержу хотелось меня развлечь. подарить мне немного жизни.
Мне больше не были нужны слова, чтобы дарить ему его, – наши, – истории, он просто видел их перед своим внутренним взором.
Смотрел и улыбался, утешая меня, потому что с течением времени мы оба все острее начинали понимать, чего именно лишились.
Без тени страха он позволял мне управлять своим телом. Ни на секунду не забывая о том, как я избавилась от ведьмы на его глазах, он, улыбаясь, отдавал мне бразды правления и тем самым позволял мне хотя бы изредка себя касаться, ведь сделать это иначе я больше не могла.
И именно от этого во мне начала рождаться ненависть. К каждому, кто смотрел на него и пожимал ему руку. К каждой девке, что смела улыбаться ему, с разной степенью навязчивости предлагая себя.
– Не злись, милая. Это просто люди, Эмери. Моя Эми, – утешал он меня.
Тщетно.
Все понимая, я металась, не находя выхода своей ненависти и той неизбывной злости, что захлестывала через край, но никогда и ни за что не должна была выплеснуться на моего Сержа.
Его тенью – только так я могла быть с ним. И пусть эта тень была основной частью его жизни, этого было так мало, хотя и я не осмелилась бы просить о большем.
Становясь старше, Серджио становился еще красивее. С течением времени в нем все явственнее чувствовалась та сила, что рождается в человеке, точно знающим, что живет не зря.
Книг, написанных им, становилось все больше, и люди читали их. Покупали у него и передавали друг другу, но чем дольше это продолжалось, тем сильнее становилась моя досада, родившаяся из понимания: мы ошиблись.
Серджио Амани ошибся, и я, очарованная им, это позволила.
Он просил талант, и этого таланта теперь было у него в избытке – я щедро отдавала ему и делилась с ним, а он так много и усердно работал, развивая то, что было ему дано.
Это не спасало нас от ночевок под прохудившимися крышами чужих сараев и старых амбаров или вовсе в лесу.
Сержу часто не хватало денег на безбедную жизнь, и видеть, как он терпит лишения хоть в чем-то, было для меня нестерпимо.
Как часто, как отчаянно я уговаривала его пересмотреть и заключить заново наш договор…
Не счесть ночей и дней, в которые мы ругались до его хрипа.
Он попросил талант, когда следовало просить признания, богатства и славы.
Серж отказывался что-то менять.
