Эмери полностью

Серж говорил, что книги живут, пока их читают…

Эта история началась с девушки.

Обычной плохо обученной и очень молодой ведьмы с прозрачным взглядом.

Она жила на окраине города, почти за его пределами, и, научившись варить сонное зелье, уверовала, что может все.

Обещая людям помощь, она обращалась к духам и часто не спрашивала о цене.

Наблюдать за ней было забавно.

Не откликаясь ни на один из ее призывов, я предпочитала смотреть со стороны, почти любуясь тем, как искусно она платила за работу подобных мне собой.

Своей молодостью.

Своей красотой.

Отведенными ей годами жизни.

Люди в те времена жили меньше и болели чаще, поэтому она совсем не смутилась, когда начала слепнуть к двадцати годам.

Люди, приходившие к ней, зачастую готовы были отдать все за волшебное, потустороннее, необъяснимое вмешательство в свои беды, и она взимала с них плату полной мерой, в то время как никто из мне подобных не помышлял о том, чтобы снизить цену для нее самой.

Потому что так было правильно. Потому что раздать себя нам по кусочкам стало ее доброй волей.

Брезгуя этими ошметками, я находила забавным иногда гадать: сколько еще она проживет? Год? Три? Десять?

Не самое увлекательное занятие, но способное немного разбавить вечность, как смертные иногда разбавляют похожие друг на друга вечера вином.

В какой-то момент мне даже стало любопытно, какое из двух событий произойдет раньше: мне наскучит или ведьма, имени которой я теперь не вспомню, умрет?

На деле случилось третье.

Он пришел к ней поздней весенней ночью. Пристыженный собственной слабостью, толкнувшей его к «проклятому порогу». Трепещущий в предвкушении и не способный отказаться от мечты, которая вдруг померещилась ему так близко.

Его звали Серджио Амани.

Он был высок и хорош собой. Его тонкое, как будто угловатое лицо украшала короткая бородка, а в голубых глазах, прикрытых постоянно падающими на лоб темными волосами, горела лишь одна жажда – писать.

Ему было уже двадцать пять, – так много по тем временам, – но он так и не разучился считать окружающий его мир прекрасным.

Не умея, но страстно желая облечь свой восторг в складные, красивые слова, он просил только одного – таланта.

С помощью тупой, обреченной по собственной же воле девки он желал обрести тот восхитительный дар, что позволил бы ему своими руками создавать одно из главных чудес света - книги.

Могла ли я не откликнуться на ее просьбу и в этот раз?

Разумеется, могла.

Достаточно было лишь как обычно остаться в стороне и наблюдать, но стоило ей закончить заклинание призыва, как я сорвалась на этот зов первой.

Не резкость, но тихий нежный напев.

Не сила, а виртуозно сыгранная робость.

Она поверила.

Она повторила за мной и убедила Серджио, что я стану ему самой лучшей помощницей, дам все, что он только пожелает.

Ведьма была такой глупой и слабой, что сочла слабой меня. Ничего не боясь, она позволила мне занять свое тело и напрямую говорить с ним.

Серджио смотрел на меня с восторгом.

Он ни на секунду не усомнился в том, кто перед ним, в том, что губами этой дуры с ним говорит совсем иное, еще не освоившееся в материальной оболочке существо, и для него это было чудом.

В его восхитительных глазах сверкали искры, и, немного запинаясь, он объяснял мне, почему для него так важно писать. Обещал уплатить ту цену, которую я назначу.

Если бы я захотела денег, он, бедный бастард одного крепко пьющего виконта, непременно нашел бы способ заработать их.

Если бы я пожелала увидеть чудесные, укрытые нетающим снегом земли вдали от его родных краев, он, не задумываясь, отправился бы туда, чтобы показать мне.

Если бы я потребовала крови, он нахмурился бы и с искренним сожалением ответил, что плата слишком высока.

Он оказался слишком добрым, слишком жалостливым человеком, чтобы убить.

Таким хорошим.

Поняв это, я попросила его стать мне другом. Тем, кто будет говорить со мной. Тем, для кого я стану первой и самой преданной слушательницей его историй.

Серджио просиял, а потом поклонился мне.

Он сказал, что согласен, и это решило судьбу глупой ведьмы раз и навсегда.

Когда она поняла это, ее душа забилась где-то во мне, внутри ставшего с той минуты моим тела, – отчаянно, горько, как умирающий под абажуром лампы мотылек.

Эта агония длилась недолго, всего пару минут – ей не хватило ни сил, ни смелости, ни знаний, чтобы сопротивляться по-настоящему. Даже желания жить, и того в ней не было.

Поднявшись из-за стола, за которым они, – мы, – с Серджио сидели, я пошатнулась и едва не упала, не устояв на дрожащих ногах, запутавшись в юбке.

Так непривычно это было, так ново.

Так тяжело.

Серджио тут же вскочил, чтобы помочь мне, но стоило ему заглянуть в мои глаза, – ее – глаза, вдруг ставшие такими живыми, такими осмысленными, он понял.

Все понял и в первое мгновение отшатнулся от меня в ужасе, а потом застыл.

Я не могла солгать ему. Не потому что согласилась стать его верной спутницей, помогать ему и следовать за ним, а потому что он не заслуживал того, чтобы ему лгали.

Измученный своим молчанием, он научился быть таким чутким, что и причину моего поступка понял сам.