На двадцатый день случилось невероятное. Мне удалось загнать Гринча в комнату. Не просто прижать, а ЗАГНАТЬ. Как дикого зверя в клетку. Я чувствовала его ауру за дверью – плотную, напряженную, впервые за все время лишенную привычной уверенности. Он заперт. Я контролировала подходы. Мои пули свистели у самого порога каждый раз, когда он пытался сделать рывок. Не давая выйти стрелку, организовав патовую ситуацию. Патовую. Для него.
Я стояла в укрытии напротив, дыхание ровное, руки не дрожали. Сердце билось сильно, но не от страха. От… торжества. В ларингофоне царила тишина. Даже Леон молчал. Что они думают? Удивлены? Раздражены? Довольны?
А ночью, позднее, случился мой триумф.
Ночь двадцать первая с начала обучения на марксмана.
Ночь двадцать первая. С начала этого безумия под названием "обучение на марксмана". Цифра всплыла в сознании сама собой, как обвинение. Двадцать одна ночь беготни по этим проклятым бетонным склепам, двадцать одна ночь под свист учебных (и не очень) пуль.
Двигаясь под красной пылью, ее знакомый, ядовитый жар разливался по жилам, я сознательно держала дистанцию в сто пятьдесят метров. Сто пятьдесят. Магическое число. Достаточно, чтобы быть сложной мишенью, достаточно далеко, чтобы чувствовать себя… невидимкой? Иллюзия. Я проскальзывала ниже уровня подоконников, пригибаясь так, что спина ныла, сливаясь со стенами – этими серыми, безликими глыбами, впитывавшими в себя все запахи смерти и отчаяния. Не давая возможности отследить мой тепловой след. Холодная тень. Королева Червей в режиме невидимки. Ирония.
Гринч находился в пределах моего дара. Ох, как он находился. Его аура была как натянутая струна – равнодушно-сдержанная, но пульсирующая постоянной, леденящей готовностью. Фокус убийцы. Если Леон – призрак, растворяющийся в тенях, то Гринч – скала. Твердая, непоколебимая, смертоносная. И он умело уходил от фокуса моих атак.* Опытный боец. Он чувствовал возможные траектории, всегда оставляя между собой и предположительным выстрелом хотя бы одну стену. А по факту два перекрытия лишали даже теоретической возможности достать его. Бетонный щит. Непробиваемый.
Но я не отчаиваюсь. Отчаяние? Это роскошь. Для слабых. Для тех, кто еще верит в справедливость или теплую постель. Ведь я перестала выполнять роль груши для битья, совладав с даром. Совладав? Скорее, смирившись. Слившись с ним. Сделав эту проклятую "видимость невидимого" своим вторым зрением. После этого Гринц превратился в цель. Прекрасная мишень. Ведь если Леона я не обнаруживала – Чертов седой хамелеон, исчезающий из поля восприятия, как будто его и не было, – то снайпера легко отслеживала по этой самой, пульсирующей скале равнодушия. Да, рейдера подстрелить не могла – резиновые пули, броня, его адский опыт – но не попалась на провокации. Сама недавно этим грешила. Помнишь, Гринч? Как я светилась в окнах, как кролик в свете фар? Учусь, старина. Учусь на своих ошибках. И на твоих уроках боли.
Пчич! Пчич! Пчич!
Три выстрела. Ослабленные, но громкие в тишине ночных руин. Винтовка выплюнула три пули, отрезая Гринча от удобных окон, где пришлось бы подставляться самой. Подставляться? Нет уж. Я не герой из дешевого боевика. Я – тень с винтовкой. И тень не светится. Я чувствовала, как его аура дернулась – Гринч привычно откатился под защиту несущей стены, как предсказуемый механизм. Выцеливая направления повторной атаки. Ищи, ищи, старый лис. Где же я?
Птич! Пчич! Пчич!
