Алекс стоял, опираясь на дубинку. Страх? Да, он был. Но его затмевала всепоглощающая усталость. Усталость от боли, от преследования, от постоянного выбора между плохим и ужасным. От самого себя. И поднимающийся из глубин гнев. Холодный, тихий гнев на этот мир, который не давал ему передышки. На этих тварей, которые видели в нем только добычу или развлечение. Его Хаос-Потенциал (202/500) заволновался, откликаясь на эмоции. Он чувствовал их страх – примитивный, спрятанный под бравадой. Чувствовал их алчность. Чувствовал их боль – старые шрамы, больные зубы, гноящиеся раны от жизни на дне, унижения, голод. Все это было топливом для его симфонии.
"Отойдите," – тихо, но с металлом в голосе сказал Алекс. Звук был глухим, скрипучим, как скрежет камня по камню.
Мародеры переглянулись, потом громко, натужно расхохотались.
"Ого! Голосок нашел, призрак!" – заорал коренастый Сарт. – "Быстро мешок на землю, косточка! И все, что припрятал! А то я тебе..."
Он не договорил. Алекс не стал ждать угрозы. Он не видел смысла в словах. Он включил в них их ад. Снова. Симфония Агонии (Ранг F). Он сфокусировался не на одном, а на всех трех. На их самых грязных, самых больных точках. На страхе тощего перед замкнутыми пространствами (воспоминания о карцере в гильдейском узилище?). На хронической боли Гарта в обожженной, клешнеобразной руке (старый ожог кипящим маслом?). На скрытой гомофобии и страхе перед насилием молодого, замешанных на его же агрессии. И направил на них волну своей собственной боли, отчаяния и гнева – не как атаку, а как резонансный камертон, заставляющий их личные кошмары зазвучать на полную мощность.
Хаос-Потенциал: 202/500 - 152/500
Сарт вскрикнул, схватившись за свою клешню, будто ее снова окунули в кипяток. Он упал на колени, выл, катаясь по пыли. Тощий с арбалетом замер, его глаза расширились от ужаса. Он начал задыхаться, царапая шею, будто снимая невидимую удавку, бормоча: "Не закрывай... не закрывай дверь... воздуха нет...". Молодой же вдруг затрясся, его лицо исказилось от ненависти и страха. Он закричал что-то нечленораздельное, размахивая ножом перед собой, словно отгоняя невидимых демонов, а потом внезапно повернулся и побежал прочь, спотыкаясь и рыдая.
Их мир рухнул в личные кошмары, которые Алекс лишь активировал. Он прошел мимо корчащегося Гарта и задыхающегося тощего, не оглядываясь. Его тошнило от их боли, от их искаженных лиц, от легкости, с которой он это сделал. От себя. Он не убил их. Он развязал их внутренних демонов и заставил терзать их изнутри. Это было хуже убийства. Это было осквернение души. И Хаос-Потенциал внутри гудел удовлетворенно, как сытый хищник.
За углом разрушенного здания его ждал щенок. Он сидел, поджав больную лапу, и смотрел на Алекса преданным, полным надежды взглядом. Алекс остановился. Он не мог больше гнать его. Не сейчас. Не после этого. Он кивнул, едва заметно. "Ладно... Иди. Но держись подальше. И если я скажу "беги" – беги. Не оглядывайся. Понял?"
Щенок, казалось, понял. Он робко подбежал и потерся о его ногу, заскулив от боли в лапе, но не отступая. Алекс вздохнул. Тяжело. Он пошел дальше, по руинам, которые сам отчасти создал, неся в себе бездну, способную теперь не только разрушать, но и калечить души.
Тишина мертвого квартала была не просто отсутствием звука. Она была гулкой, материальной, как пустота внутри гигантской раковины, прижатой к уху мирозданием. Каждый шаг Алекса отдавался в этой пустоте громким эхом. Скрип щебня под его изношенным ботинком, скулеж маленького, теплого комочка шерсти, прижимавшегося к его окровавленной ноге, – все звучало предательски громко, крича о его присутствии в этом царстве руин. Боль была его верным, невыносимым спутником. Она гнездилась в груди тупой гарью от сломанных ребер, обжигала спину свежими ожогами, пульсировала в висках в такт ускоренному сердцебиению. И сквозь эту боль, как ледяная печь под кожей, горел Хаос-Потенциал – 152/500. Эта цифра, мерцающая на краю его сознания, была постоянным напоминанием о цене его сомнительного дара, о той бездне, из которой он черпал силы и которая могла поглотить его в любой миг.
Он тянул за собой изуродованное тело, каждое движение давалось с усилием, преодолевая спазмы мышц и головокружение. Цель маячила впереди – полуразрушенная трансформаторная подстанция. Когда-то уродливый бетонный короб, теперь – островок относительной целостности в море руин, разбомбленных кварталов Нижнего Города. Его последний шанс перевести дух, спрятаться от мародеров и… от чего-то гораздо худшего, что неумолимо висело над ним, как дамоклов меч. Метка Корня на его душе, обычно дремавшая, ныла тревожным, усиливающимся резонансом.
