Марилла почувствовала, как ярость снова вскипает в ее сердце. Девчонка взяла без спросу и потеряла ее драгоценную аметистовую брошь и теперь сидит здесь и спокойно пересказывает подробности своего отвратительного поступка, явно не чувствуя ни угрызений совести, ни раскаяния.
– Твое поведение ужасно, Энн, – сказала Марилла, стараясь сохранять спокойствие. – Такой испорченной девочки я еще не встречала.
– Так и есть, – невозмутимо согласилась Энн. – Я знаю, что заслуживаю наказания. Вы обязаны наказать меня, Марилла. Только, если можно, сделайте это побыстрее. Мне хотелось бы пойти на пикник с чистой совестью.
– Пикник?! Никакого пикника у тебя сегодня не будет, Энн Ширли! В этом – твое наказание. И оно и вполовину не такое суровое, какого ты заслуживаешь, учитывая то, что ты натворила.
– Только не это! – Энн вскочила на ноги и вцепилась в руку Мариллы. – Вы ведь обещали! Я должна пойти на пикник, Марилла! Поэтому я и призналась. Я вынесу любое наказание, но отпустите меня на пикник. Пожалуйста, Марилла, ну, пожалуйста, отпустите. Ведь там будет мороженое! Когда еще у меня будет шанс его попробовать!
Марилла с каменным выражением лица высвободила руку.
– Не стоит умолять меня, Энн. Никакого пикника – это мое последнее слово.
Энн поняла, что рассчитывать на снисхождение не приходится. Она сложила руки, издала жалобный вскрик и рухнула плашмя на кровать в полном отчаянии, чувствуя себя одинокой и заброшенной, она рыдала и сотрясалась всем телом.
«Боже сохрани, – вздохнула Марилла, выходя из комнаты. – Похоже, она свихнулась. Никто в здравом уме не станет вести себя так, как она. Неужели она до такой степени испорченный ребенок? Боюсь, Рейчел была права. Но я взвалила на себя этот груз, и сдаваться не в моих правилах».
Утро прошло хуже некуда. Покончив с обычными делами, Марилла принялась оттирать пол в прихожей и скоблить полки для молочных продуктов, хотя ни пол, ни полки в этом не нуждались. Когда и с этим было покончено, она вышла из дома и стала мести двор.
Пришло время обеда. Марилла поднялась по лестнице и позвала Энн. Заплаканное лицо склонилось через перила.
– Спускайся обедать, Энн.
– Я не хочу есть, Марилла, – произнесла Энн голосом, в котором слышались рыдания. – Мне ничего в горло не полезет. Мое сердце разбито. Когда-нибудь вы пожалеете об этом, Марилла, но я заранее вас прощаю. Когда придет время, вспомните, что я вас простила. Только, пожалуйста, не заставляйте меня есть, особенно вареную свинину с овощами. Когда тебя постигает горе, есть вареную свинину с овощами совсем неромантично.
Расстроенная Марилла вернулась на кухню и выплеснула свое раздражение на Мэтью, который, разрываемый между чувством справедливости и запретной симпатией к Энн, был самым несчастным человеком на свете.
– Я согласен, Марилла, что ей не следовало брать брошь и тем более врать, – признал он, печально глядя на тарелку с неромантичной свининой с овощами, словно он, как и Энн, считал, что это неподходящее блюдо для кризисных ситуаций, – но она еще такая маленькая и такая необычная девочка. Ты не думаешь, что будет слишком жестоко не пускать ее на пикник – она его так ждала?
– Мэтью Катберт, ты не перестаешь меня удивлять. Мне кажется, Энн еще мало наказана. Похоже, она даже не осознает, как скверно поступила – это меня тревожит больше всего. Если б она испытывала угрызения совести, тогда другое дело. Но ты, видимо, так не думаешь и в глубине души ее постоянно оправдываешь, я это вижу.
– Ну, она и правда еще очень мала, – слабо настаивал Мэтью. – И еще надо принять в расчет, что ее никто не воспитывал.
– Но сейчас ее воспитывают, – возразила Марилла.
Если это возражение и не убедило Мэтью, то во всяком случае заставило замолчать.
Обед прошел в угрюмом молчании. Веселым выглядел только наемный мальчишка Джерри Бют, но Марилла восприняла его веселость почти как личную обиду.
Когда посуда была вымыта, хлеб убран, а курам насыпано зерно, Марилла вспомнила, что заметила небольшую дырочку в своей красивой шали из черного кружева, когда снимала ее после похода в Общество помощи.
Марилле захотелось сразу же ее зачинить. Шаль лежала в ящике в сундуке. Когда Марилла ее вытаскивала, солнечные лучи, проскользнув сквозь обвившие окно виноградные лозы, осветили запутавшуюся в шали вещь, и та ярко блеснула, вспыхнув фиолетовыми гранями. Марилла коснулась ее, еле переводя дыхание. То была аметистовая брошь, прицепившаяся к кружевной нити.
– Вот те на! – беспомощно произнесла Марилла. – Что это значит? Брошь, про которую я думала, что она лежит на дне пруда, – здесь, передо мной, цела и невредима. Почему же Энн сказала, что взяла ее и потеряла? Я начинаю думать, что Зеленые Крыши стали заколдованным местом. Помнится, в понедельник днем я сняла шаль и на минуту положила на комод. Наверное, тогда брошь к ней и прицепилась. Вот так!
С брошью в руке Марилла направилась в комнату под крышей. Вдоволь наплакавшись, Энн безучастно сидела у окна.
