– Я никогда не прощу Гилберта Блайта, – твердо проговорила Энн. – К тому же мистер Филлипс написал мое имя без «и» на конце. Душа моя ожесточилась, Диана.
Диана не поняла, что имела в виду подруга, но догадывалась, что речь шла о чем-то ужасном.
– Не нужно так пылко реагировать на шутки Гилберта, – успокаивала подругу Диана. – Он дразнит всех девочек. И над моими волосами смеется – говорит, что они черные, как уголь. Много раз называл меня вороной и, заметь, ни разу не принес извинения. Сегодня я впервые услышала, как он извинился.
– Большая разница, как тебя называют – вороной или морковкой, – важно произнесла Энн. – Гилберт Блайт ранил мои чувства – беспредельно!
Возможно, эта история с течением времени рассосалась бы – и «беспредельности» был положен конец, но, когда что-то не заладится, это может долго продолжаться.
Школьники в Эйвонли часто в полуденные часы отдыха собирали смолу в ельнике мистера Белла и использовали ее как жвачку. Оттуда можно было следить за домом Эбена Райта, где жил учитель. Завидев, что тот выходит, они стремглав неслись к школе, но расстояние до нее было в три раза больше, чем тропа от дома мистера Райта, и им еще везло, если они, запыхавшиеся и обессиленные, прибегали на уроки, опоздав минуты на три.
И как раз на следующий день мистера Филлипса вдруг охватило возникавшее у него изредка стремление навести порядок и укрепить дисциплину. Перед тем, как отправиться на обед, он объявил ученикам, что к его возвращению все должны находиться на своих местах, а опоздавшие будут наказаны.
Мальчики и кое-кто из девочек отправились как обычно в ельник мистера Белла, решив по-быстрому набрать «жвачки» и тотчас свалить. Но ельник – обольстительное место, а желтые смоляные подтеки такие притягательные; школьники собирали смолу, болтали, слонялись без дела и вспомнили об опасности, только услышав крик забравшегося на старую ель Джимми Гловера: «Учитель идет!»
Девочки, которые стояли на земле, бросились бежать первыми, и им удалось попасть в школу вовремя, хотя еще минута – и они б опоздали. Мальчики, поспешно слезавшие и спрыгивающие с деревьев, прибежали позже. Хуже всего дела обстояли у Энн. Она не собирала смолу, но бродила, счастливая, в дальнем конце ельника, утопая по пояс в зарослях папоротника и что-то тихо напевая. С венком из рисовых лилий на голове она казалась лесной богиней. Покинув ельник последней, она помчалась к школе со скоростью лани, и несмотря на то что ей удалось догнать мальчишек, тем самым их посрамив, она влетела в школу вместе с ними. Мистер Филлипс в тот момент как раз пристраивал на вешалку свою шляпу.
К этому времени приток энергии у мистера Филлипса иссяк, и у него пропало желание наказывать всех подряд, однако надо было спасти лицо. Он оглядел школьников, ища козла отпущения, и его взгляд остановился на Энн, которая, запыхавшись, плюхнулась на свое место, позабыв о венке из лилий, который сполз ей на ухо, придавая облику дерзкий и разболтанный вид.
– Я вижу, что Энн Ширли предпочитает общество мальчиков. Что ж, пойдем ей навстречу, – сказал учитель язвительно. – Убери эти цветы с головы и сядь рядом с Гилбертом Блайтом.
Мальчики захихикали. Побледневшая Диана сняла с подруги венок и сочувственно сжала ей руку. Энн словно окаменела и не сводила глаз с учителя.
– Ты слышала, что я сказал, Энн? – строго спросил мистер Филлипс.
– Да, сэр, – медленно произнесла Энн, – но я подумала, что вы говорите не всерьез.
– Так вот, знай теперь – это всерьез, – проговорил учитель с саркастической интонацией, которую ученики ненавидели, а Энн – особенно. Это был удар ниже пояса. – Так что – вперед.
На мгновение показалось, что Энн не собирается выполнять этот приказ. Затем, осознав, что помощи ждать неоткуда, она поднялась с высокомерным видом, ступила через проход, села рядом с Гилбертом Блайтом и, положив руки на парту, зарыла в них лицо. Руби Джиллис, возвращаясь с подругами домой, сказала, что, увидев мельком лицо Энн, была потрясена: «Ничего подобного я раньше не видела – оно было белее бумаги, и эти “ужасные красных крапинки” были особенно заметны».
Для Энн это был конец всему. Плохо было уже и то, что ее единственную наказали из десятка столь же виновных, еще хуже – что ее отправили на сторону мальчиков, но хуже всего было то, что ее заставили сесть рядом с Гилбертом Блайтом. Словом, оскорбительные наказания накладывались одно на другое – и это уже становилось непереносимым. Энн понимала, что такая ноша выше ее сил и нечего пытаться с ней справиться. Ей казалось, что вся она состоит из стыда, гнева и унижения.
