– Я люблю тебя всем сердцем, Энн, – твердо произнесла Диана, – и всегда буду любить, не сомневайся.
– И я тебя тоже, Диана, – сказала Энн, торжественно протягивая ей руку. – Всю мою жизнь память о тебе будет моей путеводной звездой. Помнишь, Диана, как в той книге, которую мы читали вместе? Дай мне, пожалуйста, на память твой черный, как смоль, локон – я буду хранить его, как величайшую драгоценность.
– А у тебя есть, чем отрезать? – спросила Диана, возвращаясь в реальность и утирая слезы, которые с новой силой потекли у нее при проникновенных словах Энн.
– К счастью, после рукоделия у меня остались в кармане ножницы, – обрадовалась Энн и осторожно отстригла у подруги локон. – Прощай, мой драгоценный друг. Отныне мы будем чужими друг другу, хотя живем рядом. Но сердце мое всегда с тобой.
Энн стояла, провожая глазами Диану, и каждый раз, когда та оборачивалась, махала ей вслед рукой. Потом она пошла домой, и даже их романтическое прощание не могло ее утешить.
– Все кончено, – сообщила она Марилле. – У меня никогда не будет больше подруги. Мне сейчас тяжелее, чем раньше – ведь у меня нет ни Кэти Морис, ни Виолетты. Да если б и были – это не то же самое. После настоящей подруги вымышленные – уже не так интересны. Мы так трогательно простились с Дианой у родника, что каждая минута нашего расставания навсегда сохранится в моей памяти. У меня рвались из груди разные патетические слова, хотелось обращаться к ней на «вы» – это, мне кажется, звучит более романтично, чем «ты». Диана дала мне локон своих волос, я сошью ладанку, положу его туда и буду носить на шее всю жизнь. Пожалуйста, проследите, чтоб ее похоронили со мной – мне кажется, я скоро умру. Может быть, тогда миссис Барри, увидев мой хладный труп, почувствует угрызения совести, поняв, что натворила, и разрешит Диане пойти на похороны попрощаться со мной.
– Слушая, что ты несешь, Энн, я не думаю, что тебе грозит скорая смерть, – сказала без тени сочувствия Марилла.
Наутро Энн удивила ее по-настоящему. Девочка спустилась вниз с корзиной книг, плотно сжатые губы выдавали решимость.
– Я возвращаюсь в школу, – объявила она. – Теперь, когда мою единственную подругу отлучили от меня, учеба – единственное, что мне осталось. В школе я смогу хотя бы смотреть на нее и вспоминать былые дни.
– Лучше сосредоточься на уроках и решай задачи, – посоветовала Марилла, стараясь скрыть радость от такого развития ситуации. – Если ты вернешься в школу, я надеюсь, мы не услышим больше о грифельных досках, разбиваемых об головы учеников и прочих проделках. Будь умницей и делай то, что говорит учитель.
– Я попробую стать идеальной ученицей, – с унылым видом произнесла Энн. – Конечно, радости от этого будет мало. Мистер Филлипс считает лучшей ученицей Минни Эндрюс, у которой нет ни капли воображения. Она туповата и простовата, и вид у нее такой, будто она никогда не испытывает радости. Но я нахожусь в такой депрессии, что выгляжу не лучше. В школу буду ходить окружной дорогой – не смогу ходить одна по Березовой тропе. Иначе всю дорогу буду лить слезы.
Энн встретили в школе с распростертыми объятиями. Без ее воображения игры стали скучнее, в пении не хватало ее звонкого голоса, не доставало и художественной интонации в чтении вслух книг. Во время изучения Евангелия Руби Джиллис потихоньку передала Энн три спелые сливы, а Элла Мей Макферсон – вырезанные из обложки цветочного каталога огромные анютины глазки желтого цвета, такие украшения на партах очень ценили в школе Эйвонли. София Слоун предложила научить ее изысканному кружевному узору, очень украшавшему фартуки. Кейт Бултер подарила ей бутылочку из-под духов, удобную для хранения воды, чтобы промывать грифельные доски, а Джулия Белл аккуратно переписала на листок бледно-розовой бумаги с зубчатом краем следующее признание:
– Это было восхитительно, – призналась Энн вечером Марилле.
