– Никто меня не вызовет, – насмешливо отозвалась Энн, которая втайне надеялась, что такое случится. Она даже представляла, как расскажет об этом Мэтью за завтраком. – Но слышен шум колес – вот и Джейн с Билли.
Билли Эндрюс настоял, чтобы Энн села с ним впереди, и она нехотя согласилась. Ей больше хотелось к девочкам, чтобы во время езды поболтать и посмеяться от души. А с Билли не посмеешься и не поболтаешь. У этого большого, толстого, флегматичного юноши лет двадцати с круглым, невыразительным лицом полностью отсутствовал дар красноречия. Но Билли безмерно восхищался Энн, и его раздувало от гордости при мысли, что он приедет в Уайт-Сэндз, сидя рядом с этой стройной, высокой девочкой.
Энн умудрялась через плечо поддерживать разговор с девочками и иногда вежливо вовлекала в разговор Билли, тот улыбался и посмеивался, но ответить не мог, а если и пытался, то было слишком поздно. Энн же, несмотря ни на что, наслаждалась поездкой. Вечер обещал быть веселым. На дороге было много колясок, и все они направлялись к отелю, в воздухе звенел смех, и эхо несло его дальше. Когда они подъехали, отель сверкал огнями сверху донизу. Их встретили дамы из комитета по подготовке концерта, одна дама сопроводила Энн в комнату для исполнителей. Там было много членов Симфонического клуба Шарлоттауна, и Энн неожиданно оробела, почувствовав себя глупой провинциалкой. Ее платье, такое изящное и красивое в комнате под крышей, здесь, среди сверкающих и шуршащих уборов из кружева и шелка, выглядело простым, обыденным. Разве могло ее жемчужное ожерелье сравниться с бриллиантами полной красивой дамы подле нее? А белая розочка выглядела такой жалкой на фоне цветов из оранжереи, украшавших других гостей. Энн сняла шляпку и куртку и забилась в угол. Ей отчаянно захотелось оказаться в своей белой комнатке в Зеленых Крышах.
Еще хуже было на сцене большого концертного зала отеля, где она потом оказалась. Электрический свет слепил глаза, аромат духов и несмолкаемый гул изнуряли. Как бы она хотела сейчас находиться в зале рядом с Дианой и Джейн, которые, похоже, прекрасно проводили время. Энн очутилась между тучной дамой в розовом шелковом платье и девушкой в белом кружевном, с презрительной миной на лице. Тучная дама иногда поворачивала голову и сквозь очки внимательно осматривала Энн, и та с ее обостренной чувствительностью боялась, что еще немного, и она не выдержит и закричит. Девушка в белом кружевном платье громко обсуждала с соседкой присутствующих в зале «мужланов» и «деревенских красоток», предвкушая «потеху» от выступлений местных талантов. Энн почувствовала, что возненавидела девушку в белых кружевах на всю жизнь.
К несчастью для Энн, в отеле остановилась профессиональная актриса, которая согласилась выступить с чтением стихов. Это была стройная, темноглазая женщина в изумительном платье из мерцающего, словно лунный свет, серого материала. На шее и в волосах у нее сверкали драгоценные камни. Необыкновенный тембр ее голоса в сочетании с выразительной мощью чтения околдовал зал. Позабыв на время о себе и своих проблемах, Энн с восторгом и сияющими глазами внимала этому голосу, но когда актриса закончила, закрыла лицо руками. Как может она теперь подняться и декламировать? Нет, никогда. И как вообще она могла подумать, что ей подвластно это искусство! Как хотела бы она оказаться сейчас в Зеленых Крышах!
И, как нарочно, в этот самый неподходящий момент прозвучало ее имя. Каким-то образом Энн – не заметившая удивленно-виноватого взгляда девушки в белых кружевах, который был своего рода комплиментом, – поднялась и, не чувствуя под собой ног, вышла вперед. Ее бледность испугала сидящих в зале Диану и Джейн, и они в нервном волнении сжали друг другу руки.
Энн стала жертвой нахлынувшего на нее страха перед сценой. Ей приходилось читать стихи на разных общественных мероприятиях, но никогда еще она не сталкивалась с такой изысканной публикой, и это зрелище ее парализовало. Все было необычным, ярким, непонятным – ряды дам в вечерних платьях, критические взгляды, атмосфера богатства и изящества. Как все это отличалось от простых скамей в Дискуссионном клубе и родных, симпатичных лиц друзей и соседей. «А сидящие здесь люди, – подумала Энн, – будут безжалостными критиками». Возможно, как та девушка в белых кружевах, они ожидают от нее веселого «деревенского» балагурства. Энн почувствовала себя безнадежно униженной и несчастной. Колени у нее дрожали, сердце трепетало, ее охватила слабость, она не могла произнести ни слова и в следующий момент сбежала бы со сцены, несмотря на еще большее унижение от трусливого побега.
