Три года замонийские уроки физкультуры заменялись многочасовым холодным душем — из-за опечатки министерства культуры. И так далее, и тому подобное, история замонийской образовательной политики полна таких причудливых ошибок за счет нашей молодежи. Даже сегодня филофизика Соловейчика преподается как обязательный предмет во всех замонийских университетах — интеллектуальная дисциплина, которую не может понять ни одно живое существо с менее чем семью мозгами.
К чему я клоню: я считаю, что определенные учебные материалы могут нанести детям длительную психологическую травму. Пример Крете: в опасной для жизни ситуации она не способна отказаться от оторванной от жизни арифметики, хотя и подозревает, что это только усугубит ее положение. Почему бы нам просто не позволить нашим детям учить то, что они хотят учить? Если они хотят изучать замонийскую исконную математику, они, возможно, станут замонийскими исконными математиками. Если они хотят научиться готовить, они станут поварами. Если они хотят научиться писать, в лучшем случае они станут писателями, а в худшем — авторами писем с угрозами. Если они вообще ничего не хотят учить, они просто останутся тупицами или станут литературными критиками.
Лиственный Волк крепко сжимал горла Энзеля и Крете, но не перекрывал им дыхание. Оба не осмеливались пошевелиться ни на миллиметр. Волк смотрел на них странно мутными и в то же время неподвижными глазами. Такого печального, безнадежного взгляда никто из братьев и сестер еще никогда не видел, он внушал им больше страха, чем острые когти на их шеях и деревянные клыки, с которых капала смола.
Прошу прощения — но слово «литературный критик» разбередило мои старые раны, я никак не могу продолжить повествование, не высказавшись на эту тему. Знаете, что критики могут мне сделать? Да пойти они могут в баню{7}! Да-да! Прошу прощения за мои резкие слова, но когда я думаю о литературных критиках, во мне просыпаются мои старые инстинкты ящера. Какая квалификация нужна, чтобы иметь право критиковать мою работу? Нужно прочитать мою книгу, вот и все — а большинство из них даже этого толком не сделали. Представьте себе соотношение сил между литератором и литературным критиком: я работаю над книгой год-два, критик бегло прочитывает ее за час-два, при этом пропуская лучшие места, чтобы лучше запомнить худшие. И после этого он считает себя вправе подвергнуть мою книгу публичной критике в «Гральсундском курьере культуры», разнести ее в пух и прах, отговорить людей от покупки и разрушить два года моей жизни.
