Солнце уже почти зашло, и теперь сам гриб, казалось, взял на себя задачу освещать поляну. Яд муравьев пульсировал по его каналам, зелено мерцающее, тысячекратно разветвленное сплетение в постоянном движении. Даже внутри Борис и дети могли наблюдать, как стены начинают фосфоресцировать. Вой ведьмы стал таким камнедробильным, что Энзель и Крете заткнули уши.
Но что это было сейчас? Нет, это был уже не вой. Это были и не крики боли. Звуки, издаваемые ведьмой, сначала перешли в тихое жужжание, отдаленно напоминающее жужжание муравьев. Потом она начала ритмично раскачивать всем телом.
— Что она сейчас делает? — спросила Крете.
— Не могу поверить, — голос Бориса теперь был почти совершенно бесцветным. — Она вырабатывает иммунитет к яду муравьев. Думаю, ей это нравится.
Ведьма заурчала, как лесной рысь.
Борис заковылял к своему топору.
Ведьма снова сменила тональность. Мурлыканье становилось все выше, светлее, пока не перешло в призрачный, пугающий сосущий звук. Тот самый звук, который дети уже слышали однажды в лесу. Ведьма начала петь.
«Проклятая ведьма», — закричал Борис Борис и вытащил топор из земли. В его голосе не осталось и следа уверенности. «У тебя еще остались силы?» Он повернулся к детям.
«Я этого не ожидал. Должен признаться, это не входило в мой секретный план».
Тон становился все выше, громче, пронзительнее.
«Это песнь ведьмы», — попытался Борис перекричать этот тон. «Так она высасывает души. Я рассчитывал, что муравьиный яд повредит ее голосовые связки. Но, видимо, у нее вообще нет голосовых связок».
В третий раз комната начала наполняться желудочным соком. И в то же время комната наполнилась безнадежностью, парализующим страхом, которого никто из присутствующих никогда раньше не испытывал. Ведьма начала высасывать их души.
«Все идет так, как мне и снилось!» — закричал Борис. «Конечно, это был кошмар, и я надеялся, что мы сможем обойтись без финала. Но ты сама этого хотела».
Борис Борис побрел к детям.
«Видите мешок, свисающий с потолка? В нем ведьма хранит души, которые еще не переварила».
«Сад ведьмы», — отстраненно сказала Крете.
«Вы видели сад ведьмы?» — серьезно спросил Борис.
Оба кивнули.
«Я знаю его только из своих снов. Одно я знаю точно: за каждую душу, которую переваривает ведьма, в саду ведьмы вырастает одно из этих несчастных созданий. Это часть ее плана. И вы двое должны стать парой особых великолепных экземпляров на ее грядке».
Ведьма пела все громче, явно в восторге от собственного голоса. Она ускорила приток едких соков.
«Сейчас я открою этот мешок. Я не знаю, что произойдет потом, потому что, когда я делаю это во сне, я всегда просыпаюсь в этот момент от ужасных криков. Держитесь, дети! И боритесь со своим страхом!»
Борис широко шагал по лужам. Незадолго до мешка он остановился. Кажется, его не беспокоило, что одна его нога стоит в кислоте и его шерсть начинает дымиться.
Борис замахнулся и одним ударом прорубил щель в мешке душ. Ведьма взвыла, так высоко, так пронзительно, так пронзительно, как никогда раньше. Крете почувствовала, будто ее разрывают пополам от макушки до пят. Затем сияющие скелеты хлынули из отверстия и наполнили внутренности гриба-ведьмы разноцветным, кружащимся светом. Скелеты единорожек, земляных гномиков, мышей, дятлов и филинов неистово танцевали по комнате. И они тоже запели.
Но песнь душ была так же не от мира сего, как и песнь ведьмы. Она была такой потусторонней, такой безутешной и бестелесной, что не наполняла Энзеля и Крете уверенностью. Напротив, казалось, что души подпевают вою ведьмы, как будто они уже давно стали ее безвольными рабами, съеденными, переваренными и частью организма ведьмы.
И пение душ становилось все выше, все душераздирающе, таким неземным и печальным, что у Энзеля и Крете потекли слезы. И все же: в визге маленьких духов заглушалась песнь ведьмы. Как будто они перекрикивали ее, стирали и делали неслышимой. Время от времени тон ведьмы еще торжествовал над диким визгом, но затем становился все слабее и слабее, в то время как хор скелетов становился все мощнее. Это была уже не битва, происходящая на земле, это была борьба в пространстве между жизнью и смертью. Звук из загробной жизни звенел в головах Энзеля и Крете. И затем, когда Крете подумала, что она не выдержит и секунды дольше, не потеряв рассудок, безумный шум внезапно прекратился.
Тишина. Абсолютная тишина, не нарушенная ни единым звуком. Песнь ведьмы исчезла. Скелеты тоже молчали, возможно, от изнеможения. Но облегчения не было, это Крете чувствовала.
