— Когда я осмыслил этот странный закон воздействия ролей в моих фильмах на судьбы их исполнителей, я дал себе слово, что впредь ни в одном моем фильме не будет ни убитых, ни покалеченных. Как у Данелии. Как у Гайдая. И вообще, я с горестью осознал, что мировое искусство и литература питаются человеческим несчастьем. В большинстве. У людей горе, а писателям, художникам, режиссерам — пища для их творений. Я не могу больше участвовать в этом. Поймите меня. Не имею права. Слово себе дал.
— Налейте, — приказал Брежнев Адамантову, и тот от ужаса происходящего все перепутал: Незримову плеснул «Зубровки», а себе и Брежневу — коньяка. — Давай выпьем за то, чтобы ты не валял дурака, — сурово произнес Брежнев. — Такие предложения с неба не на каждого сваливаются.
Выпили. Незримов поставил на стол пустую рюмку и твердо отчеканил:
— Делайте со мной что хотите, но я не имею права снимать, как гибнут люди. Я не шучу. Мои фильмы чудовищным образом сбываются. Леонид Ильич! Любой с радостью согласится. А мне... Посодействуйте. Я давно горю желанием снять кино про Гагарина, а вы, как известно, лично курировали подготовку первого космонавта в космос.
— Даже первую Гертруду за это получил, — подбоченился Брежнев.
— Героя Труда, — пояснил Адамантов, будто Незримов не знал, что орден Ленина в шутейном обиходе — картавенький, орден Боевого Красного Знамени — боевичок, Трудового Красного Знамени — трудовичок, а Героя Соцтруда — Гертруда.
— Про Гагарина хочешь? — заметно подобрел Брежнев. — А роль тогдашнего председателя Верховного Совета там будет?
— Несомненно. И как раз Матвеев по возрасту подойдет, — ликовал Незримов, что, судя по всему, наказания не последует и, быть может, даже дадут снимать про Гагарина.
— Ишь ты, подойдет ему, — улыбался генсек. — Ну ты и гусь! Ловко «Малую землю» на Гагарина променял. Ну ладно, закусили, и хватит, мне еще работать надо, это у вас одни фигли-мигли на уме. А скажи, Эол Федорович, каково твое мнение о загранице?
— О загранице? — удивился потомок богов. С чего это вдруг? — Если честно, то Запад вообще-то не очень загнивает, Леонид Ильич. Хорошо живут, сволочи.
Видно было, что Адамантов готов под малую землю провалиться.
— Что есть, то есть, — нахмурился Брежнев, но тут же снова рассмеялся: — А все же я так скажу, дорогой мой, что весь этот Запад есть не что иное, как изящно упакованное говно. Не согласен?
— Согласен полностью! — воскликнул режиссер.
— Ну, на том и ступай себе с Богом, — хлопнул его по плечу глава государства. — Насчет Гагарина я подумаю. И режиссера на «Малую землю» другого найдем. Катись, пока я тебе пинка под жопу не дал.
И несколько месяцев после этого визита Незримов мучился ожиданиями, что будет: приедут и арестуют или вызовет Ермаш и скажет, что разрешили снимать про Гагарина? Через три года ожидалось двадцатилетие полета, и Ньегес охотно согласился написать сценарий. Теперь он безвылазно жил в Болшеве, где не надо задумываться о кормежке, природа, люди, есть кому за рюмочкой рассказать, что такое коррида и фламенко, а особо приближенным и о том, кто такая Наталия Лобас. Плохо только, что с этой рюмочкой Саша дружил все больше и больше. Очухивался, бросался в спорт, диеты, здоровый образ жизни, а потом снова устраивал себе очередную недельную фиесту. Он даже составил график всех испанских фиест по городам и неукоснительно его придерживался весной, летом и осенью. В Болшеве устроил огненную валенсийскую Фальяс, жег там вышедшую из употребления мебель, чуть не спалил дом творчества, выплясывая с горящими головешками. Теперь Санчо то набирал вес, то сбрасывал его, но уже не радовал взоры своей недавней миловидной полнотой, пять кило наберет, шесть сбросит.
С начала мая, пока не начался купальный сезон, на Ялтинской студии начали снимать натуру, Марта взяла положенный отпуск, Толика оставили на попечение тещи и тестя, Лановой с Купченко тут же, но со своими ребятишками — весело. Даже Ньегес прискакал отмечать здесь сначала фиесту Рута дель Атун, которая проводится в Кадисе, огорчился, что в Черном море не водится тунец, коего следует ловить и есть во время данного празднества, а потом устроил и Сан Исидро, отметил первую годовщину своей несчастной любви.
— Вот что ты летел из Москвы в Симферополь и не мог захватить самолет, заставить лететь в Мадрид? — потешался над ним Незримов.
— Мне эта мысль приходила в голову, — вздыхал Санчо.
