— Я и собираюсь, — с хмурой важностью произнес Платоша.
— А мы с Сашей разводимся, — вдруг ненадолго перевела стрелки Надя, на что Гоша пронзительно захлопал ресницами, а Ньегес закашлялся.
— Окончательно? — спросила Виктория Тимофеевна.
— А что уж...
— Может, еще передумаете? — предложил Валерий Федорович.
Вот ведь тесть и теща у меня люди простые, подумал потомок богов.
— Да что вы все женитесь, разводитесь, ругаетесь! — возмутился Толик. — Жить надо с любовью. И все очень просто.
— Вообще-то малышня молчит, когда разговаривают взрослые, — заметил Лановой.
— Давайте об искусстве, — предложила Лиза. — Вот как вы считате, «Служебный роман» хороший фильм? По-моему, «Берегись автомобиля» лучше. А режиссер один и тот же.
И все ухватились за спасительную нить разговоров о кино, о книгах, о музыке, заставили Марту спеть таривердиевскую «Сердцем согрей», и в общем как-то удалось обойти все Сциллы и Харибды, навороченные незримовским прошлым. Говорили об альманахе «Метрополь», приехавший пьяный Высоцкий сказал, что это ничего особенного, а шумиху поднимают. Недавно Володя записывал свой новый радиоспектакль по блоковской «Незнакомке», встретился там на радио с Мартой, записывавшей детские сказки, и признался в любви к ее голосу, но Ёлкин может не переживать, он влюблен только в голос. А на Таганке он сейчас осваивал роль Свидригайлова, и все ахали: ах, как интересно! А Марта Валерьевна вдруг сердито сказала, что хуже играть Гамлета, чем Володя, невозможно.
— Не шутишь? — удивился Высоцкий.
— Не шучу, — ответила она. — Я вообще вашу Поганку не люблю. В ваших спектаклях есть что-то непристойное. Даже не могу объяснить... Один человек сказал мне, что в этом доме, где теперь ваш театр, в семнадцатом году Землячка пытала и мучила пленных юнкеров. В подвале.
— И что же из этого следует? — закипал злобой Володя.
— Так, ничего... Джинса, кооператив, иномарка и билет на Таганку — джентльменский набор нынешнего советского буржуя. А если честно, я вообще не люблю театр.
— Понятно, — буркнул Высоцкий, обиделся и ушел, хлопнув дверью.
— Ну ты даешь! — засмеялся Незримов. — Молодец, Марта Апрельевна! Как же я всегда мечтал произнести такие же слова. И про Поганку, и вообще про то, что сейчас начали насаждать в театрах. Любимов возрождает традиции театров типа в «Двенадцати стульях»... Как там он назывался?
— Театр Колумба, — напомнила Марта.
— Зачем же вы обидели? — возмутилась Платошина невеста. — И кого! Самого Высоцкого!
— Да он мне сам говорил, что надоела Таганка, — заметил Лановой. — Выпьем за откровенную Марту!
В первый день нового года по телику показывали «Обыкновенное чудо» Марка Захарова, где блистательно играли и Леонов, и Янковский, и Купченко, а Незримов задумался: не переключиться ли ему на телесериалы: можно не зависеть от кинотеатров, сразу миллионы зрителей. Эх, забацать что-нибудь типа «Семнадцати мгновений весны» — и на тебе, всенародная любовь обеспечена!
Вдруг вызвал к себе Ермаш, он думал, речь пойдет наконец о Гагарине, но оказалось, о предстоящей Московской Олимпиаде: надо что-то спортивное замутить.
— Про Стрельцова, — мигом откликнулся потомок богов.
— Про Эдика, что ли? Это негатив, а надо позитив, — возразил киношный монарх. — Хотя я сам сильно переживал тогда за Эдика. И эта история с якобы изнасилованием, весьма туманная и сомнительная...
— Показать самодурство Хрущева, — подначивал Незримов. — На чемпионате мира в Швеции, если бы играл Стрельцов, наша сборная вполне могла стать чемпионами. А Хрущ, сволочь, потребовал казнить, засадил величайшего русского футболиста в тюрягу. О, и название можно: «Утро стрелецкой казни».
— Хорошее, — улыбнулся Ермаш Тимофеевич. — Но все равно непрохонже. До сих пор считают, что Эдик хотел, как Пушкаш, сбежать за бугор.
— Да чушь собачья! Стрельцов — русский Пеле. И он не хотел бы стать итальянским или, как Пушкаш, испанским.
— Кстати, твой-то испанец не намылился в свою Испанию?
— А если бы и намылился? Что плохого? Ведь он испанец стопроцентный, мать и отец его в испанской земле лежат. Отпускаем же евреев.
— Ну, брат, нас с тобой за такое по головке не погладят. А про Стрельцова забудь.
— В таком случае и не хочу ничего снимать к Олимпиаде.
— И дурак! Деньгами бы завалили. Подумай еще хорошенечко.
Посередке между днями рождения Марты и Толика за спиной у Пушкина состоялась премьера «Лица человеческого» с финалом не таким, как у Беляева. Эллен в исполнении Купченко вернулась к Антонио, которого играл ее муж Лановой, и он спросил:
— Забыла что-то?
— Да, забыла, — ответила она с ясной улыбкой и добавила: — Самое главное.
Зрители восприняли картину на ура, стоя рукоплескали, хотя кто-то и крикнул гневно:
— У Беляева не так!
Фильм пошел по стране, собирая неплохую кассу, но по итогам года все равно проиграл многим другим лентам. Лидером стала пугачевская «Женщина, которая поет», и Незримов злобно переделал на «которая дает», за что Марта поругалась с ним, ей нравилась эта рыжая Алла с очаровательным сквозняком между двумя верхними передними зубами.
