— Но фильмешник-то дрянной! — злился Эол. — Режиссеришка бездарнейший, одна его «Стоянка поезда» чего стоит. И жена глупая.
Орлов и Будницкая жили тоже на даче во Внукове, иногда встречались с Незримовыми, вежливо здоровались, но Эол всякий раз потом морщился. Он ненавидел и не прощал бездарность, ставил ее наравне с предательством и преступлением: бездари предают искусство и воруют зрительское внимание. А тут, нате-здрасьте, пятьдесят пять миллионов посмотревших «Женщину» против каких-то восемнадцати, удостоивших его «Лицо», — ну как так! Ведь его фильм произведение искусства, а у Сашки Орлова — жалкая кустарщина, все на одной певице держится. Обидно до слез! А «Пять вечеров», гениальнейший фильм Никиты Михалкова, который Незримов поставил выше всех своих лент, собрал даже меньше «Лица человеческого». Где справедливость, Господи?!
Какой тебе Господи, Ёлфёч, ты же не веришь ни в какого Бога. Не верю? А почему не верю? Собственно говоря... Может, и верю. Но если Бог есть, то Он как-то уж очень и очень далек от страданий человеческих. «Зову я смерть, мне видеть невтерпеж...» — кто написал? Великий Шекспир, смертельно раненный несправедливостями мира. Где это, милая? Какой сонет? Шестьдесят шестой? А переведи мне в точности, а не как у Маршака. «Tired with all these for restfull death I cry» — «Уставший от всего этого, взываю я к смерти, несущей отдых». Но слово «tired» уходит корнями во французское «tirer» — стрелять, и можно даже сильнее сказать: не «уставший», а «расстрелянный всем этим». И дальше перечисляется «все это». «As to behold desert a beggar born» — «Наблюдать достойнейшего, рожденного в нищете». «And needy nothing trimmed in jollity» — «И алчное ничтожество, утопающее в радости». Как сильно, милая! Алчное ничтожество! Алчное и подавляющее. Лидеры проката, а сами — говно! Дальше? «And purest faith unhappily forsworn» — «И чистейшую веру в страшном поругании». «And gilded honor shamefully misplaced» — «И позолоченную фальшь, постыдно поставленную не на свое место». Тоже сильно. Как много этой позолоченной фальши. И она процветает! «And maiden virtue rudely strumpeted» — «И девичью честь грубо оскверненной». «And right perfection wrongfully disgraced» — «И истинное совершенство злостно изуродованным». Как точно, Марточка! Кругом дьявол старается руками людей изуродовать совершенство. Так-так? «And strength by limping sway disabled» — «И силу, которая слабыми властителями обессилена». Очень сильно сказано! «And art made tongue-tired by authority» — «И искусство, которое властители дум лишили языка». Ох, как здорово, как точно! «And folly doctor-like controlling skill» — «И мнимую ученость в качестве законодателя мод». «And simple truth miscalled simplicity» — «И простую истину, названную глупостью». Да, я всегда за простые истины, а этого никому не надо. «And captive good attending captain ill» — а это как понимать? «И уязвимое добро в услужении у успешного зла» — примерно так, хотя очень трудно точно перевести такие сильнейшие строчки. Ну-ка, я сам прочту, своими глазами. М-да... Что ни строка — стрела летящая. И конец? «Tired with all these, from these would I be gone, save that, to die, I live my love alone» — «Изнуренный всем этим, от всего этого хочу бежать, но если умру, любовь моя останется в одиночестве».
— Любовь моя — это ты. Не будь тебя, я тоже задумался бы о смерти.
— Да что ты, Ветерок! Мы так благополучно живем. Грех жаловаться.
— А бездарность всюду процветает.
В мае того 1979 года на «Мосфильме» устроили закрытый показ нового фильма Тарковского «Сталкер».
— Нудятина! Нахватался у Антониони! Непомерно затянуто! — галдели многие.
Незримов молчал.
— Ну что ты молчишь? — толкнула его жена.
— Не знаю, что тут и скажешь-то, — отозвался он. — И впрямь многие куски затянуты. Алиса Фрейндлих катается и вопит точь-в-точь как Кабирия на высоком обрыве, когда ее грабит очередной жених. И антониониевщина просвечивает. Но при всем этом какое сильное кино!
— А я этим фильмом измотана. «Tired with all these». Нет, это не мое кино.
— И не мое тоже. Но нельзя не признать, что очень сильно. И это о Боге. Как Он знает людей лучше, чем они сами.
— Ты же не веришь в Него!
— Не верю.
— Тарковский к тебе идет.
— Ну что скажешь, негр? — нервно спросил подошедший Андрей.
— Ничего не скажу. Руку хочу пожать тебе, вот и все.
Но большинство из начальников руку Тарковскому жать не спешили, фильм чуть не бросили на полку, потом показали почему-то в Томске в трех кинотеатрах, зритель уходил с середины фильма, и с московской премьерой постановили не спешить.
В июне ходили в Дом кино на премьеру «Пяти вечеров», и Марта в конце фильма плакала, а Эол Федорович онемел от восторга. Это кино было в его струе, в его струне, в стране его принципов искусства. Он так жал руку Никите, что тот вскрикнул:
— Сломаете! Вы как статуя командора. «Тяжело пожатье каменной десницы». А фильм-то я за несколько дней снял, в перерыве между съемками «Обломова». Вот вы моего «Обломова» увидите — это да, а «Пять вечеров» — безделица.
