— Пора-пора-порадуемся на своем веку! — Это после того, как по ящику прямо в день рождения Незримова впервые показали «Д’Артаньян и три мушкетера» Юнгвальда-Хилькевича с Мишей Боярским в главной роли и с этой залихватской песней, которую никак нельзя не петь по двадцать раз в день, назло приемному родителю.
— Хватит, Толичек, ты же видишь, что Эол Федорович сердится.
— А что такого-то? Я хочу под эту песню номер сделать. Татьяна Анатольевна сказала, чтобы мы сами себе музыку подобрали. Весной же выступления.
Новый год встречали по-родственному — кроме родителей Марты, приехали со своими мужьями и детьми Эоловы сестры, Эллада и Елена, а ящик выдал еще один телешедевр, марк-захаровского «Мюнхгаузена» в блистательном исполнении Янковского, с искрометным Броневым и неожиданно тонкой и нежной Кореневой, в жизни вульгарной и грубой. В «Муравейнике» она с Мироновым в пенной ванне купалась, а тут играла жену Мюнхгаузена, Марту, что конечно же вызвало сравнения:
— Ветерок, ты у меня настоящий Мюнхгаузен, выдумщик, режиссер, а я при тебе, как эта Марта.
Но на сей раз Незримова по-настоящему разозлили сестрички, спасибо, что приперлись. Начали расхваливать Захарова с Янковским, Юнгвальд-Хилькевича с Боярским, Говорухина с Высоцким, сюда же вплели и Лиознову с Тихоновым–Штирлицем. А про фильмы родного брата эдак скользячкой, мол, и ты тоже у нас молодец. Неужели «Пуля», «Не ждали», «Бородинский хлеб», «Голод», «Страшный портрет», «Муравейник», «Лицо человеческое» хуже? Лучше. Но не народное, не простонародное, не полюбленное массами, не избалованное кассами. С этим надо или смириться, или не быть. Он едва не сорвался, еле дотерпел, покуда закудахтают о чем-то другом, и отыгрался на вторжении в Афганистан, случившемся опять-таки не когда-нибудь, а именно в его день рождения, 25 декабря 1979 года.
— Мы никогда не побеждали, если вторгались первыми! — кипятился потомок богов. — Тухачевскому в Польше наваляли. Я думал о Брежневе, что он умнее. За каким хреном нам этот Афганистан? Англичане сто лет не могли его завоевать.
— Ёлочкин, ну что ты такой злой? Новый год празднуем, а у тебя настроение хуже некуда.
— А чему веселиться? Я вам не женщина, которая поет. И не мушкетер из подворотни.
— Перестань. Помнишь, как твой последний фильм-то называется? Верни себе лицо человеческое.
Ему захотелось встать и влепить пощечину в это ее вполне человеческое лицо. И он встал:
— Можно пригласить тебя на танец?
— Вот, другое дело.
И они стали танцевать, и все тоже. Он спросил:
— А у меня что, нечеловеческое?
— Прости, Ветерок, но в последнее время очень часто.
— Я задумаюсь.
С Данелией Незримов конечно же давно был знаком, вместе и в Болшеве отдыхали-работали, но после премьеры «Осеннего марафона» они особенно подружились. Эол Федорович старался вернуть себе лицо человеческое, дружить, а не только брякать во все рожи правду-матку. Данелия того же, 1930 года рождения, ровно на четыре месяца старше, 25 августа.
— Ну что, Гия, нам с тобой в этом году по полтиннику. Ты мой самый любимый режиссер, если честно. Хотел бы я снимать такое же кино, как ты.
— Спасибо, Ёл! А я, если честно, смотрел некоторые твои фильмы и думал: елки-палки, почему это не я снял?
— Серьезно? И я про некоторые твои!
— А ты чего сейчас намерен снимать?
— Ничего.
— Вот и я ничего!
— Давай ничего не будем больше снимать?
— Давай! «Да будет проклят правды свет, когда посредственности хладной, завистливой, к соблазну жадной он угождает праздно! Нет!..»
Накануне очередного дня рождения Марты ходили еще на премьеру рязановского «Гаража», о котором все только и жужжали: смело, остро, антисоветско. Незримов высказался иначе: мелко, суетно, неостроумно. А самому Эльдару:
— «Берегись автомобиля» разве не ты снял?
И Арфа потом конечно же укоряла:
— Кончай портить отношения с людьми!
Все в их жизни как-то незримо и неостановимо, хотя и медленно, двигалось куда-то в овраг. Они спорили по любому поводу. Он ругал Брежнева за Афганистан, она хвалила: молодец, не дал там разгуляться американцам. Ей с Толиком нравились «Шерлок Холмс и доктор Ватсон» Масленникова, а ему нет. И Толик чаще оказывался на ее стороне, а не на его. На детских соревнованиях он выступил с номером «Мушкетер» — «пора-пора-порадуемся на своем веку», — занял второе место, утер нос приемному отцу. Ни в одном фильме Незримова и нет такой песни, чтобы десятилетний паренек мог под нее станцевать на льду. Потомок богов только радовался успеху приёмыша. Но когда тот восторгался «Экипажем» Митты, режиссер решил это пресечь:
— Понимаешь, Толик, надо с детства воспитывать в себе вкус. Это кино плохое, лживое. Конечно, показан героизм, но нельзя такими трюками обманывать зрителя.
— Ветерок, ему еще рано...
— Десять лет парню! Какое рано! Я в свои десять лет...
— Ну так то ты!
— Да не ссорьтесь! Если папа говорит, что плохое, я согласен. Мне только понравилось, как там огонь жег.
