— Марту непременно берем! — заржал Незримов и, пока шли, объяснял: — Фрид снимает. По испанскому драматургу. Малине.
— Тирсо де Молино?
— Во-во. Ты хотела Мадрид? Сейчас он тебе будет в центре Ленинграда.
Надо же так случиться, что Ян Фрид как раз в то лето снимал на «Ленфильме» комедию-двухсерийку «Благочестивая Марта» с теми же Тереховой и Караченцовым, что и в «Собаке на сене», принесшей огромный успех три года назад. Повторить достижения «Собаки» Фриду не удастся, зато Незримову повторить успех четырнадцатилетней давности в декорациях испанских интерьеров удалось вполне, под шампанское и скромную закуску Эол и Арфа провели ночь любви. Да и за Толика уже можно было не волноваться, их к нему пускали, он скулил, как же хочется домой, а Шипов решительно объявил:
— Наш малюсенький стремительно поправляется.
Словом, в городе на Неве они вновь обрели свое счастье. Даже Ньегес приезжал проведать крестника.
— Вот ты все мечтаешь о Мадриде, а мы с Мартой на днях побывали в нем, — дразнил его Незримов, подмигивая жене.
— Как это?
— А вот так. Только это секрет. Тоже мне, крестный, а сам улепетнуть собирается.
Когда вернулись в Москву, пока еще без Толика, тотчас и Богатырев нарисовался:
— Где вы прячете моего сына?
— Слушайте, Владислав Иванович, вы от сына отказались? Отказались. Теперь ищете? Ну так и ищите сами.
— Это не разговор, — тихо, но строго говорил папаша. — Я имею право знать, где находится мой законный сын.
— Докажите, что имеете право!
— Хорошо. Но лучше, если вы войдете в мое положение. Я не враг вам, я просто хочу предоставить возможность Анатолию самому сделать выбор. Я смотрел ваш фильм «Муравейник», не надо на меня так смотреть. Там ребенок выбрал приемных родителей, потому что настоящий отец показан несимпатичным. Но я совсем не такой, как видите. Там, кстати, Толик в надписях обозначен как Богатырев. Отчего же вы не дали ему свою фамилию?
— Владислав Иванович, я вижу, вы человек спокойный, рассудительный. У мальчика сплошные травмы. Сначала остался без родителей, воспитывался в детском доме, потом мы его усыновили, это тоже надо пережить. Теперь он поправляется после тяжелой операции. Порок сердца, знаете ли, не шуточки. И вы хотите в этот период адаптации его нагрузить тяжелейшей проблемой. Это разумно?
— Согласен. Но где гарантии, что вы меня не обманываете? В школе мне сказали, что Толик на излечении, но якобы не знают, где именно. Понятное дело, вы с ними в сговоре против меня. Покажите документы, свидетельствующие о его болезни и операции, и я обещаю устраниться на месяц.
— На три.
— На два.
— Черт с вами, на два. Но он еще в больнице, и никаких выписок у нас на руках нет. Когда его выпишут, а это ожидается вскоре, предъявлю вам все документы.
В эти тревожные дни по телевизору показали «Маленькие трагедии» Швейцера с Высоцким в роли Дон Гуана, Смоктуновским в роли Сальери, но...
— Как можно было взять на Моцарта этого глупого Бумбарашку! — злился Незримов. — Так испортить пушкинские шедевры. Лучше бы я... Теперь сто лет не разрешат еще раз.
— А что же ты прохлопал! Сам и виноват.
Марта Валерьевна была права, и это его еще больше злило.
— А что же ты, такая умная, ни разу мне не подсказала?
— Ёлкин! Скоро Толик вернется, а мы опять ссориться начнем? Прекращай немедленно!
Это да, точно, надо смиряться. В середине июля Толика выписали, и они торжественно привезли его в Москву. А вместе с ним и замысел третьего фильма о хирурге Шилове, рожденный в разговорах с хирургом Шиповым, когда они бывали у него в гостях в Комарово в эту пору белых ночей, покуда Толик лежал в больнице. Многое произошло в интереснейшей жизни Григория Терентьевича за четырнадцать лет после съемок «Голода», и все это так и просилось в новый фильм. Причем с возрастом и Жжёнов стал еще больше походить на прототип Шилова. А главное, Шипов, в шестидесятилетнем возрасте нашедший наконец свою главную любовь жизни, испытал многое, что было знакомо Незримову, прежняя шиповская жена вела себя точь-в-точь как Вероника Новак. Ну и кроме этого много чего. Шипов за прошедшие годы столько дал медицине, что многие у нас и за рубежом признавали его хирургом номер один в мире.
Возвращение Толика праздновали одновременно с проводами Ньегеса в его взбалмошную Испанию, и пьяный от одновременной радости и горя Незримов ругал его:
— Ну куда ты, Одиссей, ну куда ты! Не ходил бы ты, Сашок, во солдаты! Третью часть про хирурга надо делать, а ты!.. Плюнь! Испанское кинцо — дерьмецо.
— Вот я и намереваюсь поднять его уровень.
— С этими болтунами и танцорами?
— Я буду снимать о себе, как будто я вернулся в Испанию сразу после смерти Сталина, при первой волне репатриантов. И как будто я стал тореадором.
— Тьфу на тебя! Сашка, Сашочек, Сашулечка! Не уезжай! На коленях умоляю!
— Да не бойся ты, папа, — сказал Толик. — Вернется он, никуда не денется. Он же мой крестный. Вот я если б умер, тогда да, скатертью дорога.
Данелия заметил:
