— Ну и словечко! Отъявись! Это же надо так придумать! Я всегда восхищался твоим чувством слова.
— А что, разве нет такого? — лукаво спросила она и снова засмеялась.
— Слушай, Пирогова! Айда куда-нибудь в ресторан! Надо же наш развод отметить!
— Кстати, сто лет не была с тобой в ресторане.
И Эсмеральда понесла их в центр города на Москве-реке, по шоссе Энтузиастов, куда? да хотя бы в «Славянский базар», чем тебе не славное место? блины с икрой черной, блины с икрой красной, севрюга-осетрина-государыня-рыбка, подплыла к ним и хвостиком махнула, чего тебе надобно, старче? тарталеточки, жульенчики, шампанское, водочка, пей-пропивай, пропьем-наживем!
— Эх, если бы ты знала, как мне хорошо-то без тебя!
— А ты бы знал, как мне без тебя-то хорошо!
— Зануда дипломатка!
— Зануда режик! Уткнется в свою мосфильмовщину, и ни до кого ему дела нет.
— Зубрит свои лингвы, как только родной русский не забыла. В Париже, поди, забудешь.
— Выпьем за то, как мы друг другу осточертели.
— За это! За то, как мы друг другу остокоммуниздили!
Шпарь, водочка, охлаждай, шампаночка, прости, Эсмеральдочка, придется тебе все же нынче во дворике ночевать. А поехали дальше тостировать про недостатки друг друга:
— За мою рогатую матку!
— За мою второсортность!
— За мою строптивость!
— За мою противность!
— За твоих актрисулек поганых!
— Их не было и нет, но да ладно, за них тоже!
— Сейчас расстанемся, беги к ним.
— Побегу, а как же, я теперь свободный ветер!..
Он проснулся среди ночи в полнейшей темноте, помня только, как они сыпали друг на друга горох оскорблений и как почему-то это было страшно весело, будто они осыпали друг друга розами комплиментов. Потом он куда-то гнал Эсмеральду, пьяная скотина, ведь никогда не позволял себе пьяным, да еще пьяным вдрызг, садиться за руль, и какая-то дура верещала с заднего сиденья, что он врежется и они погибнут. Неужели Изольда? Вот ведь Стержнева-Стервнева!
Он лежал на левом боку, все еще пьяный, но уже соображающий. В страхе протянул назад правую руку, и она наткнулась на чью-то спину. Женскую. Ну не мужскую же! Трындец, все-таки Изольда. Кажется, он звонил ей из телефонной будки. Ну не придурок ли? Покатился по актрисулькам. А кто накаркал? Ты же и накаркала!
Когда-то он точно так же проснулся с египтянкой. Как ее звали-то, Господи? Это уже не важно. Сильсиля. А вдруг это опять она? Вдруг он снова проснулся в своем прошлом, в Каире? Жутковато. Медленно повернулся на спину. Его ждали. Женское существо тотчас перевернулось с правого бока на левый и прижалось к нему всем своим таким родным:
— До чего же было хорошо, Ветерок!
— Это ты?
— А кто еще?! Как сейчас дам по морде!
— Родная моя! — Он пылко схватил ее в объятия, прижал так, что она крякнула, стал осыпать всю поцелуями. — Я люблю тебя! Мне жизни нет без тебя! Я сдохну без тебя! Любовь моя! Жизнь моя! Малюсенькая! Арфочка моя золотая! Я каждую ночь... Каждую ночь слышал твой голос и хотел смерти! — Слезы Ниагарой катились по его лицу человеческому, и этим мокрым лицом он продолжал и продолжал целовать ее.
— Родной мой, любимый мой, Елочкин родимый, — шептала она в ответ своим несравненным голосом. — Колючий, гад, но такой родимый.
— А ты так смешно вчера сказала: отъявись.
— Нет, явись, явись! Снова явись! Во всей своей могучести. Будь не ветерком, а ветрищем, ураганищем.
И было долго, остро, сладостно, упоительно — как тут еще скажешь. И бог ветра Эол гудел, а Эолова Арфа издавала свою музыку. А потом отвалились друг от друга, едва дыша. И оба заплакали. И он запел про грибной дождик, а она стала ему подпевать: жужуна цвима мовида, диди миндори данама; данама, данама, данама, диди миндори дадама. И снова осыпали поцелуями мокрые от слез лица.
— Неужели это опять мы?
— А кто же! Мы и мы. И еще раз мы. И всегда мы. Навсегда мы. И только мы. Форева энд эва!
— Какая еще Эва?
— Адам и Эва. Дорогая Марта Валерьевна, будьте моей женой!
— Ну что же, я как раз вчера развелась и теперь свободна. Надо подумать.
— К черту подумать! Говори, несчастная! Будешь моей женой или нет?
— Прямо так сразу? Мы вроде бы только что познакомились.
— Когда любят сразу и по-настоящему, достаточно одного дня, чтобы стать мужем и женой.
— Ты хоть помнишь вчерашнее? Гнал как бешеный, странно, что мы еще живы, ты сто раз едва не врезался.
— Конечно, помню, я был трезв, абсолютно трезв. И сейчас, в здравом уме и твердой памяти, объявляю тебе, Дульсинея, что отныне и навеки ты — дама моего сердца! Будь моей женой!
— И в Мадрид, на свадьбу Санчо Пансы!
— И в Мадрид!
Покуда они дурили со своей разлукой, Лановой привез из Брюгге настоящее чудо — белоснежный пеньюар до пят, роскошное фламандское кружево, сказал: не дури, Ёлкин, подари, у вас как раз тринадцать лет, кружевная свадьба. И теперь как кстати! Потомок богов ринулся к шкафу, принес свой подарок, закрой глаза, теперь открой, включил свет, и она, увидев себя в зеркале, обомлела:
— Ёлочкин! Ты готовил мне подарок на кружевную свадьбу?
— Ну-тк!
— Как это трогательно! Господи, как красиво!
— Нарочно ездил за ним во Фламандию.
— Во Фландрию.
