Но конечно же, кто бы что ни обещал, как Никита Сергеевич, получивший, кстати, за «Утомленные солнцем» Оскара, никто не спешил помогать сильному конкуренту, каковым по-прежнему оставался Эол Незримов. Изредка что-то наклёвывалось, но быстро срывалось с крючка. Любимые друзья-соседи Вася и Ира сочувствовали, но чем они могли помочь? Лановой продолжал играть в театре, снимался в «Барышне-крестьянке», Купченко тоже не сидела без ролей и в театре, и в кино, правда, уже не в таком фаворе, как в недавние годы. Хорошо было дружить им с Ирой и Васей, ходить друг к другу в гости, обо всем разговаривать, что происходит в стране и в кино, иногда спорить, но чаще соглашаться. Их объединял твердокаменный патриотизм, ставший ругательным и оттого еще более ценным, ибо когда твои принципы попирают, ты еще больше дорожишь ими.
Грустной осенью умер Сергей Федорович Бондарчук. Надорвался, снимая свой «Тихий Дон», так и не сумев достигнуть вершин Герасимова. Хоронили на Новодевичьем кладбище, и Ирина Константиновна говорила, что Сережа накануне исповедовался и причастился, ушел как христианин.
— Фёдыч?! Да ведь он в Бога не верил, как и я! — удивился Незримов. — Мы с ним однажды поклялись, что никогда не поддадимся на религиозную пропаганду.
— Посмотрим, Ёлушка, когда ты будешь умирать, — ответила одна из красивейших звезд мирового кино.
Очередная статья Люблянской оказалась без незримого сталиниста и агента Бородинского, а хотелось узнать о себе еще что-то новенькое, поганенькое, ужасненькое. Но пылкая Элеонора исторгла проклятия на могилу Бондарчука, заклеймив великого режиссера как прислужника партократии, душителя свобод, номенклатурщика, конъюнктурщика и так далее. А в следующем своем шедевре она спела оду новому величайшему писателю, появившемуся на земле русской. «Его произведения кинорежиссеры должны вырывать друг у друга из рук, дабы первыми экранизировать эту мощь свободного нового мышления, раскрепощенности, отсутствия запретов. Долой ханжеский стыд!» Умела Оскаровна рубить сплеча, по-нашему, по-русски: если убить кого-то, так на мелкие кусочки разорвать, а если воспеть, так громоподобными гимнами. Конечно же захотелось прочесть этого воспетого на все лады гения. Поспрашивал у знакомых, и Гена Жохов, молоденький и дико продвинутый выпускник ВГИКа, принес два романа — «Норма», выпущенный издательством «Три кита», и в альманахе «Конец века» другой, с таким хорошим названием «Сердца четырех», как фильм Константина Юдина, имевший обидную судьбу: его смонтировали прямо накануне войны, но в лихую годину сочли чересчур легкомысленным, положили на полку и выпустили на экраны лишь в победном сорок пятом. Но когда агент Бородинский стал читать эти новые «Сердца четырех», он не поверил глазам: как такое можно писать, откровенное подзаборное сквернословие, но даже не это главное, а то, какое чудовищно извращенное сознание у этого Владимира Сорокина! Смелость, да, но это смелость эксгибициониста в трамвае, смелость собачьей свадьбы. Читаешь — и будто ешь лягушек, размазанных по асфальту колесами машин. Он почувствовал жгучий стыд за то, что глаза его бегут по поганым строчкам, что эти гнойные нечистоты, переполняющие душу автора, выплеснуты на белую бумагу и изображены священными русскими буквами! А когда он дочитал до отрезанной головки члена и что с ней делают персонажи, его сильнейшим образом затошнило, точь-в-точь как в те дни когда у него в желудке поселился Фульк. Преодолев отвращение, он решил почитать «Норму», может, там что-то иное, но ему навстречу снова выскочило изобилие мата, вспомнились скверные компании пацанов из детства, считавшие, что говорить без мата все равно что жить не дыша. Но еще хуже стало ему, когда он догадался, что за норму постоянно употребляют в пищу все без исключения персонажи. Чувствуя себя глубоко оскорбленным, оскверненным, запачканным мерзотами, почтенный кинорежиссер швырнул поганый альманах и говнячую книжонку в свой дачный камин, стал разжигать поленья. Наконец камин запылал, но похабные страницы не хотели гореть, их кочевряжило и ломало, они сопротивлялись и очень нескоро отдали себя во власть огня. И казалось, горят синим адским пламенем, испуская смрад жареных фекалий.
— Что ты там жжешь? — спросила пришедшая Арфа. — Запах дыма какой-то скверный.
— Фекальную литературу, — ответил Эол. — Как там венгерское слово? «Ввиду вашей стойкой неоскверняемости».
Жохову Незримов так и сказал:
— Я это говно сжег в камине. Оно не должно ходить по рукам. Сколько надо заплатить за ущерб?
Но прочитанное не сгорело, а поселилось в нем, его постоянно тошнило и время от времени рвало, налицо все те же симптомы, что четверть века назад, когда оказался рак желудка второй степени и лишь хирургическое вмешательство чудотворца Шипова избавило режиссера от смертельной опасности. И что же, снова ехать к нему в Ленинград? Нет, в Ленинград уже не получится, потому что он уже Санкт-Петербург. А как там Григорий Терентьевич, жив ли?
— Надо ехать, Ветерочек. После Нового года.
— Не поеду. Хочу умереть.
