В это подлое и страшное время Незримовы остались без заработков, жить на его скудную пенсию совсем скучно, но источали доброе тепло немалые сбережения, накопленные за долгие годы, Незримовы благоразумно перевели их в зеленые и почти не пострадали, когда у всей страны рухнули лелеемые накопления, превратились в ничто, а единицы ловкачей и жуликов тогда же из пустоты сколачивали гигантские капиталы. Эол и Арфа безвылазно обитали на даче «Эолова Арфа», которую так называли не только они, но и все внуковские обитатели, начиная с Ланового, он-то, кажется, первым и придумал красивое название. Летом и осенью Эол Федорович пристрастился собирать грибы в Ульяновском лесопарке, и их заготавливали на всю зиму и весну в сушеном и замороженном виде, хватало аж до мая.
— Ну, теперь я типичнейший пенс, — усмехался Эол Федорович, тем не менее не смиряясь с участью пенсионера. Он продолжал разрабатывать свои будущие фильмы, рисовал к ним этюды, писал поэпизодники, синопсисы, сценарии, предлагал всевозможным инстанциям, заменившим собою отсохшее и отвалившееся Госкино, нигде не получал ходу, но не опускал рук, не вешал нос. Получал обещания, которые не исполнялись, а чаще получал просто от ворот поворот, причем нередко сопровождавшийся оскорблениями и унижениями.
Сильно он тогда поскандалил с Андроном Кончаловским после просмотра «Ближнего круга», дешевейшей антисталинской агитки, даже Ире Купченко кинул упрек, как это она могла в таком балагане сниматься, а Андрону швырнул прямо в лицо:
— То, что ты бездарный подонок, я давно знал, теперь и все увидели!
Кончаловский еще в восьмидесятом году спокойненько, без крупных политических скандалов уехал в Америку и жил там, но не выдержал конкуренции и через десять лет вернулся, якобы разочаровавшись в Голливуде, чтобы отныне вместе со многими другими добивать недавнюю отечественную историю, развенчивать то, что теперь ленивый не втаптывал ногами в грязь. И «Ближний круг» конечно же о том, что Сталин — сатана, а вокруг быдлейшее русское быдло, слюняво восторгающееся кровавым тираном. В главной роли Боб Хоскинс с лицом, похожим на мыло, он еще Моцарта играл у Формана, причем там хорошо, а тут отвратительно.
— Да за такие слова пощечину сейчас получишь, сталинист незримый! — воскликнул Андрон.
— Ну, давай, — грозно надвинулся потомок богов Олимпа.
— Мараться о таких, как ты, не хочется, — ретировался сын автора гимна СССР. — Моя пощечина — мой фильм. Всем вам, таким, как ты. — И гордо пошел прочь под аплодисменты многочисленных сторонников, кидающих тухлые яйца презрительных взглядов в «незримого сталиниста».
Кино девяностых обрело безобразный облик не только в России, но и во всем мире. Будоражили публику «Зловещие мертвецы», «Живая мертвечина», «Кладбище домашних животных», «Дракула», «Смерть ей к лицу», «Основной инстинкт», «Чужой», «Чужой-2», «Чужой-3», наконец, бесконечный и кошмарный «Кошмар на улице Вязов», который кто-то остроумно, хотя и подло, обыграл в дни путча 1991 года, написав на стене: «Кошмар! На улице Язов!», имея в виду одного их главных гэкачепистов — маршала Язова. Отечественный кинематограф в основном рожал уродцев, от которых Незримова тошнило. Тодоровский выпустил «Анкор, еще анкор!», и Незримов сказал: «Запор, опять запор!» Последний фильм Гайдая с длинным названием «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди» благородному потомку богов просто стыдно было смотреть, и обидно, что такой непревзойденный мастер комедии так низко пал. Неожиданно понравились «Менялы», снятые сыном Левона Шенгелии, бывшим художником-декоратором у Незримова на «Лице человеческом» и «Тине». Эол и Арфа дико хохотали, когда смотрели «Комедию строгого режима» никому не известных Студенникова и Григорьева, впервые показавших Ленина в карикатурном виде, но все равно:
— Я бы такое не стал снимать, — сказал Эол Федорович.
Почему-то больше всего вызверил Незримова «Маленький гигант большого секса» начинающего режиссера Николая Досталя, отец которого тридцать лет назад погиб на съемках неплохой ленты «Все начинается с дороги»: сидел в кузове грузовика, снимая очередной эпизод, грузовик врезался в столб, и режиссер убился, ударившись о кинокамеру, — редчайший случай.
— Отец погиб, снимая настоящее кино, а сын теперь крутит похабщину.
— А мне в целом понравилось.
— Голосочек, я не хочу с тобой ссориться.
Как нередко бывает в супружеских парах, постигшие семью Незримовых беды только сплотили Эола и Арфу, они стали внимательнее и бережнее относиться друг к другу, старались не ссориться, испытали новый взлет интимных отношений, и после шестидесяти Эол Федорович стал не угасать, а наоборот.
— Ты у меня вот тоже маленький гигант.
— Ладно, перевожу эту муть из разряда похабщины в разряд полупохабщины. Но Хазанова по-прежнему терпеть не могу.
— Ну, это понятно, ты же у нас заклейменный антисемит.
