Как и следовало ожидать, почти все друзья-евреи, а их в киношном мире много, историю о незримовском антисемитизме восприняли с иронией, поскольку к евреям он всегда относился как и ко всем другим нациям, и даже иногда говорил: «Жаль, что во мне ни капли еврейской крови». Милейший Рома Карцев, которого Эол Федорович особенно заобожал после роли Швондера, на банкете в Доме кино произнес смешной монолог:
— Незримов — антисемит? Конечно. Он ни разу меня не снимал, потому что я еврей. Незримов — антисемит? Конечно. Возьмите анализ его крови, там нет ни капельки нашей. Как это понимать, Эол Федорович? Куда вы ее дели? Потеряли? Или нарочно слили? Любит повторять: «Я жалею, что во мне нет ни капли еврейства». Для отвода глаз? Безусловно!
Незримов, смеясь, воскликнул:
— Дайте денег на новый фильм, я Рому сниму в главной роли! Сиквел «Собачьего сердца». Дальнейшая судьба Швондера.
— Поздно, профессор, вы разоблачены, — продолжал шутить Карцев. — Почему вам не понравились «Небеса обетованные»? Не потому ли, что там намек на Землю обетованную, куда спешат уехать евреи из этой страны? Отвечайте!
— Ненавижу Израиль! — ответил Незримов. — Он, как смерть, забирает от нас лучших.
Все смеялись, но все равно многие шушукались, кидая недобрые взгляды в парочку, по которой сначала трактором, а потом танком проехала Элеонора Люблянская. Как они вообще оказались в обществе приличных людей? Кто их сюда пустил? После той страшной правды, которая всплыла на поверхность новой, демократической жизни!
— Отец, я пришел попрощаться, завтра навсегда улетаю из вашего совка. — Платон нетрезво дышал, волнуясь.
Они стояли по разные стороны баррикад: отец внутри распахнутой калитки, сын — снаружи.
— Прощай, — сухо произнес Эол Федорович.
— Будь ты проклят! — прорычал Платон Платонович. Развернулся и пошел прочь, плечи его вздрагивали.
Агент Бородинский смотрел ему вслед, но вместо того, чтобы достать табельное оружие, искренне жалел дурака. А тот вдруг снова развернулся и побежал на отца. Незримова невольно шатнуло назад, но пан Новак вдруг обнял его, прильнул и, рыдая, завопил:
— Отец! Прости меня за все! Прости, отец! — Минуту он рыдал, прижимаясь к тому, от кого давно уже отрекся, затем собрался с силами, оторвался и промолвил: — Да будет индульто! — И снова зашагал прочь, теперь уже решительным шагом, не оглядываясь.
А вскоре вышла очередная статья-триллер Люблянской о роли агента Бородинского в подавлении Пражской весны. Безнаказанная Оскаровна, обнаглев, не стеснялась в своих фантазиях, и теперь уже многие стали с недоверием относиться к ее вракам.
Где-то тогда же и родился замысел «Волшебницы». В Бога, Который пришел бы и покарал лукавых, как сказано у Державина, Незримов по-прежнему не верил: уж не больно-то обитатель небес спешит карать всякую мразь, дает ей процветать, а может, и вообще любит. Прилетишь после смерти в рай, а там вся эта нечисть, что на земле процветала, тоже хорошие места себе захапала. А вы что, не процветали? В поте лица трудились? Вот вам и тут, пожалуйста, поле непаханое, трудитесь, нищеброды, вам оно привычнее.
Но раз нет карающего Бога, надо придумать кого-то, кто еще до загробной жизни проучит лукавых негодяев. Откуда-то оттуда, из волшебной страны, прилетела волшебница, и тут началось такое!..
— Волшебницу конечно же будет играть Самохина, а озвучивать я?
— А что, неплохой выбор. Не хочу, чтобы она была святая и пресная. Пусть лучше с лукавинкой, озорная, с огоньком.
— Ну ладно, пусть Анька. Но если что узнаю, сама стану волшебницей и превращу в двух лягушек, и пусть вас раздавит машина.
Лягушек и впрямь много давило колесами машин каждое лето на дорогах во Внукове, что сильно портило постоянные прогулки по окрестностям: идешь, радуешься теплу, чистейшему воздуху, запахам цветов и деревьев, а тут — бэ! Ну почему эти дуры по дорогам скачут? До чего же безмозглые создания, не зря их Базаров постоянно препарировал. Только и умеют, что квакать да ножкой дрыгать. Как их французы едят — уму непостижимо.
Но сколько ни мечтать о Самохиной в роли волшебницы, а до осуществления этой мечты — как от Внукова до бульвара Сансет. На плохонькое кинишко деньжат наскрести еще можно, но идея снимать хреновой пленкой при крохоборном бюджете отметалась напрочь и бесповоротно. Оставалось ждать, когда фирма, в которой консультирует Адамантов, станет богаче «Бритиш петролеум» и по мановению волшебной палочки осыплет кинематограф Незримова финансами.
В тот страшный для России 1993 год Незримовы праздновали серебряную свадьбу. Никаких ресторанов, гостей, торжеств в Большом Кремлевском дворце, а деньги, которые следовало на это потратить, пустили на путешествие далеко за океан — в Аргентину, потому что Аргентина значит Серебряная. Наслаждались танго, сами танцевали его до упаду, ходили на бой быков в районе Матадорес в Буэнос-Айресе, провели упоительную неделю. А когда вернулись в Россию, скромно отметили свои четверть века с родителями Марты и Толиком.
