Шло тревожное время, после распада СССР пылали войны в Абхазии и Карабахе, Осетии и Ингушетии, Хорватии и Боснии, Россия тщетно пыталась бороться против грабительской политики Ельцина, разбазаривавшего страну направо и налево, а в октябре грянул расстрел из танков белоснежного здания на Краснопресненской набережной, где заседал парламент, взбунтовавшийся против вечно пьяного и злобного президента.
Кино стало сплошь американским, из-за океана катилась не только всякая булшит, но и весьма качественная продукция приходила, гремели «Парк Юрского периода» и «Список Шиндлера», «Непристойное предложение» и «С меня хватит», а больше всего Незримов обиделся на «День сурка», потому что как бы хотелось самому снять такой фильмец, и он негодовал на Харольда Рэмиса, что тот так здорово обыграл главный сюжетный ход хотиненковского «Зеркала для героя». Сам Хотиненко меньше радовал его, новые фильмы казались потомку богов ниже качеством, нежели «Зеркало для героя», но все равно парень интересно работал, фильм «Макаров» очень неожиданный, зря только Володя соглашался снимать на хреновой пленке. И вообще не все, что снималось в расползающейся России, вызывало в прославленном режиссере недовольство. И «Сны» Шахназарова, и «Ты у меня одна» Астрахана, и «Окно в Париж» Мамина, и «Прорва» Дыховичного, и даже Эльдар от Эола получил неожиданную похвалу за фильм «Предсказание» и в ответ как-то разочарованно отозвался:
— Ну надо же, а я думал, ты на меня теперь всегда гадить будешь.
— Не всегда, Рязанчик, а только по делу. Это на меня теперь все кому не лень гадят по делу и не по делу.
Но в основном на экраны выходило неимоверное количество всякого мьерде, все вращалось вокруг обогащения, новых русских, дурного бизнеса, воровства, и все кругом воровали, кто во что горазд, считалось, не воруешь — дурак, самая расхожая фразочка: «Если ты такой умный, то почему такой бедный?» Растащили «Мосфильм», великая киностудия влачила жалкое существование, сотрудники перестали получать зарплату.
Эол и Арфа ощущали себя так, будто их тоже растащили, обворовали, оболгали, как нашу страну, как нашу историю. Переживая происходящее, они стали потихоньку попивать, находили утешение в хороших, дорогих винах, хотя нередко нарывались на подлую подделку, а то и настоящую отраву. Их сбережения помаленьку транжирились, но при такой жизни можно растянуть на несколько лет — а что дальше?
После расстрела Белого дома Люблянская разразилась еще одной клеветнической статьей, где доказывала, что агент Бородинский во многом способствовал своей деятельностью кровавым событиям октября 1993 года, его первоначальный образ скромного стукача заметно вырос до крупного организатора диверсий, но тут уж большинство читателей заподозрило перебор, а сам Незримов со смехом повторял фразу Шурика из бессмертной «Кавказской пленницы»: «Что, часовню тоже я развалил?»
Увы, создателя лучших отечественных кинокомедий, в конце жизни обозначившегося несколькими слабейшими лентами, в ноябре того расстрельного года похоронили на Кунцевском кладбище.
— Не могли Новодевичье выделить, мерзавцы! — негодовал Эол Федорович. — Или хотя бы Ваганьковское.
Еще его сильно огорчил инсульт, сваливший Лёню Филатова.
— Ну здесь ты никак не можешь считать себя виноватым, — успокаивала жена. — Ведь под рог ты тогда сам себя подставил.
— Все равно по фильму получается, что Эстебан гибнет, а Эстебана в основном-то играл Лёнька. Жаль парня, полтинника еще нет.
Благочестивая Марта ездила к Филатовым, помогала Нине ухаживать за Лёней. На поправку он шел очень медленно, мгновенно постарел и стал еще больше похож на Эола Незримова.
Послерасстрельный год принес множество великолепных фильмов, прежде всего «Форрест Гамп», который потомок богов по много раз пересматривал на видеокассете, обливаясь завистью, какой молодец этот американский литовец Земекис! А еще «Маска», «Леон», «Криминальное чтиво», «Правдивая ложь», «Четыре свадьбы и одни похороны» и многое другое иностранное, но мало хорошего нашего. В том году осенью вышли михалковские «Утомленные солнцем», Незримов не смог четко определиться, понравилось ему или нет. Многое было сделано мощно, а многое утрировано, восхищал сам Никита в роли Котова, но бесил самовлюбленный Меньшиков в роли кривляки Мити.
— Сам-то ты почему ничего не снимаешь, Эол Федорович? — спросил Михалков.
— Будто не знаешь, как меня заклеймили. И денег никто не дает, а сам не умею их где-то извлечь. Научи. Ты вот за сколько снял эту картину?
— Около трех миллионов баксов.
— Мне примерно столько нужно для новой работы.
— Поможем.
