— Я в восхищении! — при встрече пожал руку Данелии потомок богов и добавил фразу, которую он всегда произносил, когда кино действительно нравилось: — Жаль, что не я это снял.
Если что-то его восторгало, Незримов завидовал белой завистью. Если кто-то незаслуженно получал славу и успех, он испытывал смешанное чувство черной зависти и презрения. Почему он, этот бездарнейший, а не я?!
«Гамлет» Козинцева потряс его игрой Смоктуновского, но музыка Шостаковича показалась громоздкой, бьющей по голове валунами, во множестве показанными в картине, он бы и самому Дмитрию Дмитриевичу это высказал: уж извините, нагрохотали! В Венеции? Непременно получит. Золотого. Шекспир, Шостакович, Смоктуновский, Козинцев — беспроигрышная четверка. И действительно, получил, правда, не «Золотого льва», а специальный приз жюри вместе с «Евангелием от Матфея» Пазолини. Лев достался «Красной пустыне» Антониони, посмотрев которую Незримов дико возмутился: формализм, не живое. А про Христа в фильме Пазолини сказал:
— Какое же это Евангелие? Я, человек далекий от этого дела, и то понимаю, что Христос не такой. У него получился суетливый коммивояжер, чуть ли не жулик какой-то. Может, так и задумано?
— Ну нет, перегибаешь! — возмутились на Большом Каретном.
— Негр, ты не прав, — морщился Тарковский, он в то время уже приступил к съемкам «Страстей по Андрею». — Про Пазолини где-то близко, а про Антониони совсем не прав. В его тягучести есть нечто завораживающее.
— А я с Эолом согласен, — вступился Элем. — Друзья, девятого октября добро пожаловать на мое «Добро пожаловать»!
Наконец-то Иночкин полетел по небу на другой берег реки, а за ним и остальные. Фильм, в котором хоронят бабушку, похожую на Хрущева, мистическим образом и впрямь похоронил Никиту Сергеевича как руководителя великой страны: сразу после выхода картины кукурузника скинули и отправили на пенсию писать мемуары. Кончилась эпоха оттепели, когда не зима и не весна, а не пойми что. И вместе с хрущатиной завершился остракизм Эола Незримова. Однако из незримого вновь став зримым, потомок богов, увы, вляпался в совершенно неожиданную ловушку, липкую и приторную, как восточная сладость.
«Комитет госбезопасности при Совете министров СССР. Удостоверение № такое-то. Старший лейтенант Адамантов Родион Олегович. Состоит в должности младшего оперуполномоченного. Владельцу удостоверения разрешено хранение и ношение огнестрельного оружия. Зам. начальника управления кадров Комитета госбезопасности при Совете министров СССР». И подпись: «Куликов». Это справа, а слева — красивый парень в форме и при погонах с тремя звездочками, подпись неразборчивая, личный номер такой-то, «действительно по 31 декабря 1964 года».
Но это уже при второй встрече. При первой Адамантов просто подошел при выходе из «Мосфильма» в кружении первого снега и сказал:
— Здравствуйте, Эол Федорович.
— Здравствуйте... Простите?..
— Родион Олегович. — И младший опер раскрыл мимолетно перед носом у Незримова красную книжечку, тотчас сложившую свои крылышки приятным хлопочком.
— Ну, наконец-то! — выдохнул потомок богов.
— В каком смысле?
— Да я все жду-пожду, когда же вы мной заинтересуетесь!
— Понимаю, у вас не все гладко. Именно поэтому хотелось бы с вами побеседовать.
— Прямо сейчас, или я могу собрать вещи?
— Не волнуйтесь, вещи собирать не потребуется. Вы сможете прийти завтра, в семь часов утра, в нашу приемную на проспект Маркса?
— А почему не на Лубянку?
— Почему не на площадь Дзержинского? Обычно для бесед мы вызываем в приемную. Так придете?
— Завтра воскресенье.
— Это не имеет значения. Придете?
— С удовольствием.
— Вот как?
— А почему нет?
— Знаете, в последнее время о нас такие мнения... Многие начинают кричать: «Как вы смеете! Кровопийцы!»
— Я таких мнений не разделяю. Защищать государственную безопасность — священный долг каждого гражданина.
— Приятно слышать. Так, значит, жду вас. Паспорт не забудьте.
Всю ночь он ворочался и вздыхал, хотел поделиться с Никой-клубникой, но она крепко спала, мирно похрапывая. Что будет завтра? Арестуют? Но, кажется, классически являются с обыском, дома арестовывают и уводят на глазах у рыдающей жены и удивленного сына. Побеседуют? О чем? Станут вербовать? Почему при кукурузнике не трогали, а сейчас вдруг вспомнили о незримом враге?
Так, прострадав всю ночь, в пять утра он сел за письменный стол и написал письмо:
«Мои дорогие Вероника и Платон! Вчера меня вызвали на сегодня в приемную КГБ на проспекте Маркса, куда я сегодня отправился к 7 часам утра. Вызвал некий Адамантов Родион Олегович, предъявил удостоверение сотрудника КГБ. Якобы для беседы. Если я не вернусь сегодня домой, значит, меня арестовали. Если больше не увидимся, знайте, что я очень любил вас. Живите долго и счастливо. Ваш муж и отец Эол Незримов».
