Заклеив конверт, надписал: «Вскрыть в случае моего исчезновения». И уже когда подходил к вестибюлю метро «Новые Черемушки», открывшемуся в позапрошлом году, подумал, что письмо это глупость, надо было разбудить Веронику и все ей рассказать, а то она бог весть что подумает и конечно же сразу вскроет конверт. Прочтет и решит, что он сбежал к другой. А пока ехал в метро, обгладывал идею комедии, как мужик решил уйти от жены к любовнице, оставил ей письмо такого же содержания, какое ныне ожидало Нику-клубнику на трюмо в компании на троих с духами и пудреницей, мол, забрали в контору глубинного бурения, как тогда уже называли КГБ. И фамилия мужику тут же выскочила: Аббревиатуров. Жена его ищет, всем рассказывает, что бедного Васечку арестовали, а он лежит себе с молодой и стройной... о! — работницей органов. Которая сама же и встречается с женой и лепит ей на уши вареники, что ее муж Василий Аббревиатуров раскрыт как агент американской разведки Джозеф Браун. И музычка «Хау ду ю ду-ду, мистер Браун...» в аранжировке Петрова. На работе его, естественно, нет, потому что старший лейтенант органов госбезопасности Марина Алмазова пристроила любовничка в своей конторе и вместе с ним готовится мотануть в Аргентину, чтобы там войти в хитросплетение агентуры. Они подлетают к Буэнос-Айресу, и в самолете объявляют:
— Станция «Проспект Маркса».
Лишь выйдя из метро, Эол стряхнул с себя наваждение этой идейки, вспомнив о том, куда несут его ноги. Им бы делать ноги, а они послушно тащат своего хозяина на расправу. Может, его нижние конечности уже завербованы? Вот еще идея: сам человек антисоветчик, а его ноги обожают советскую власть и ведут парня по правильному пути.
— Что за чушь в голове! — пробормотал Незримов, покуда дежурный в окошечке проверял его паспорт.
Со вчерашним товарищем встретился в небольшой комнате. тот сел за свой стол и предложил Незримову присесть на стул рядом. Опальному режику все никак не верилось в реальность происходящего, и он неожиданно для себя совершил глупость:
— Простите, Родион Олегович, можно мне еще раз ваше удостоверение посмотреть?
— В сущности... — удивился кагэбэшник. — Это не возбраняется. — И протянул Эолу свою ксиву.
Вот тогда-то Незримов внимательно рассмотрел ее и мгновенно запомнил наизусть, кроме цифр, на которые у него в памяти не предусмотрели устройства. Следующее, что он брякнул, оказалось еще большей глупостью, чем все предыдущее, но он словно не владел своим языком, будто эту часть его рта завербовали американцы:
— РОА.
— РОА? — вскинул брови старший лейтенант, принимая корочки из рук глупоговорящего собеседника.
— Родион Олегович Адамантов. Сокращенно РОА.
Опер неожиданно смутился, покраснел, пряча ксиву в карман пиджака, засмеялся:
— А я, представьте, всегда сокращал АРО. А моя жена однажды сократила по три буквы, и получилось Родолеада.
— Так можно дочку назвать. Очень красивое имя.
— Ну-с, к делу. Эол Федорович, вы уж извините, мы к вам с некоторых пор присматриваемся.
— Людоедов посоветовал?
— Какой Людоедов?
— Ну, я так Куроедова называю.
— А, Владимир Алексеевич... Остроумно. Я, признаться, тоже его недолюбливаю. Подо всех копает, у каждого на шее крестики ищет. Слишком ретивый борец с религией. А у меня, между прочим, предки по этой линии, оттого и фамилия. Священникам в свое время причудливые фамилии присваивали. Если успешно учился в семинарии — красивую, типа моей. А если плохо, могли и вовсе Крокодиловым назвать.
— Во-во, а назовешь героя фильма Крокодиловым, скажут, таких не бывает.
— Еще как бывают. Каких только фамилий через наши руки не проходит! Особенно у евреев. Недавно один фрукт был, так у него фамилия — Фрукт. Наум Моисеевич. Говорят, у Чехова где-то сказано, что нет такого предмета, который бы не сгодился еврею для фамилии.
— Не слыхал. Смешно.
— Чехов вообще мой любимец. Так вот, Эол Федорович, вы нас заинтересовали не по куроедовской линии. И не по людоедовской. Нас просто заинтересовало, как такой талантливый режиссер оказался в хрущевское время не у дел. Ведь не использовать талант по назначению — это, я бы сказал, преступление в государственном масштабе.
— Совершенно верно! — воскликнул Незримов, впервые подумав, что, вероятно, его не станут арестовывать.
— Так вот, Эол Федорович... Дорогой Эол Федорович... Я посмотрел все ваши фильмы и стал настоящим вашим поклонником.
— Лестно.
— Я серьезно. Вы многоплановый автор. Вы глубинный. Вы зримый.
— Вообще-то я Незримов.
— Вообще-то вы очень остроумный человек. С вами приятно общаться, будто с Чеховым, ей-богу. Так вот. На мой взгляд, вы — настоящее будущее советского кинематографа.
— Хорошо сказано: «настоящее будущее». Вы тоже владеете словом, Родион Олегович.
— Спасибо. За вас ходатайствуют такие величины, как Бондарчук и Твардовский. И мы с почтением отнеслись к их ходатайствам.
— Они перед вами ходатайствовали?
— Нет, перед более высокими органами, но нам тотчас перепоручили познакомиться с вами.
— Я очень рад, что мной наконец-то заинтересовались. И не кто-нибудь, а люди, отвечающие за спокойный сон наших граждан.
