Он хотел сдвинуть с глаз повязку, но я его остановил.
– Не подглядывать!
Все пончики, которые мы перед ним клали, Хомяк назвал правильно: с кленовым сиропом, с двойным шоколадом, с глазурью, с корицей, яблочный. Он даже угадал ванильный с цветными конфетными крошками, шоколадный «Длинный Джон» – тот же бостонский пирог из крема, только форма другая. Как он мог учуять разницу между этими двумя только по запаху, оставалось для меня загадкой. Рядом с ним лежали его трофеи, и каждый пончик он успел обслюнить.
– Осталось только три, – сказал я. – Один для Салли, один для меня, и один для тебя – если угадаешь.
Все три пончика были посыпаны сахарной пудрой и выглядели совершенно одинаково, хотя я подозревал, что наполнители разные. Я положил один на тарелку перед Хомяком. Он наклонился, принюхался и сказал:
– С сахарной пудрой!
Он уже собрался лизнуть, но я его забрал.
– Отдай! Я же угадал!
– Угадал, что снаружи, а внутри?
– Чего?
– Что внутри, – объяснила Салли. – Лимонный крем, заварной, клубничное желе…
– Малина, – добавил я, – черника…
– Это вы бросьте! Хватит жульничать! Я все угадал, все по-честному.
– Нет, не угадал.
– Стой! Клади назад. Вторая попытка.
Я положил пончик на тарелку. Хомяк принюхался… принюхался снова… и снова… потом ткнулся носом прямо в пончик, пытаясь ухватить побольше ртом.
– Заварной крем! – воскликнул он, и крошки с наполнителем вымазали ему все лицо. Вид у него был до жути смешной, и мы с Салли едва не надорвали животы от смеха, даже слезы выступили. И это был последний раз, когда на душе не было никакой тревоги, когда просто наслаждаешься мгновением и компанией друзей, которые с тобой рядом. Вот почему воспоминание о том дне по сей день прочно сидит в памяти. Если подумать – это был последний раз, когда я был по-настоящему счастлив.
Да, черт меня дери, подумал я, отводя взгляд от монитора и давая глазам отдохнуть. Я любил эту девушку, ведь так? Салли – я ее любил. Может быть, наивно, по-детски. Но я любил ее, сомнений нет.
Я взял стакан с виски, стоявший рядом с клавиатурой, сделал маленький глоток. Виски был теплым, кубики льда давно растаяли. Но я не обратил на это внимания. Я думал о прошлом с сожалением и тоской, думал о том, что произошло и что могло бы произойти.
С неохотой я все-таки совершил перелет во времени, вернулся в 1988 год и продолжил писать.
Мы смотрели фильм под названием «Ла Бамба». Фильм был не из тех, какие мы с Хомяком обычно смотрели. Обложка кассеты выглядела скучно, а описание на обороте было ничуть не лучше. Но Салли сказала, что год назад смотрела этот фильм в кинотеатре и ей очень понравилось. Так что в итоге мы стали смотреть его – и мне тоже очень понравилось. Будь я один, может быть, даже пустил бы слезу, когда певица в конце умерла, но не плакать же в присутствии других?
Когда пошли финальные титры, мы с Хомяком решили, что надо идти. Пока Хомяк паковал свои трофейные пончики – которые еще не успел слопать, – Салли тихо сказала:
– Давай в восемь?
Я кивнул.
– Годится.
По дороге ко мне домой мы с Хомяком обсуждали фильм. Дома Хомяк позвонил маме, спросил, можно ли ему остаться – та разрешила, до ужина, – потом мы пошли на кухню, и я стал шарить в холодильнике, чего бы перехватить. Отрезал несколько толстых ломтиков сыра от большого куска чеддера, половину отдал Хомяку. Мы уже собрались в гараж, когда кто-то постучал во входную дверь.
– Я открою! – крикнул я наверх родителям и открыл дверь. И в изумлении отпрянул. На крыльце стояла женщина, красивее которой я в жизни не видел. Бледное, как у статуи, лицо, казалось, было украдено из греческой мифологии, а стройное тело под простой черной одеждой изгибалось во всех нужных местах. Светящиеся, похожие на кошачьи изумрудные глаза с царственным безразличием взяли меня в плен. Слабый намек на улыбку тронул ее губы, и она сказала:
– Здравствуйте, молодой человек. Мама дома?
Ее акцент напомнил мне русских злодеев из фильмов о Джеймсе Бонде.
Молча кивнув, я пошел к лестнице и позвал:
– Мама! К тебе пришли!
– Сейчас!
Ко мне у двери присоединился Хомяк – и впервые в жизни потерял дар речи. Мы оба тупо уставились на загадочную женщину. Это было невежливо, но я не мог отвести взгляд. Я пытался. Хотел. Но… не мог.
Женщину наше разглядывание позабавило, и ее призрачная улыбка стала более явной. Правой рукой она провела по внешней стороне бедра. Указательный палец снизу проник под черную рубашку. Она продолжила вести рукой по телу, и рубашка поднялась вместе с рукой. Кожа под рубашкой оказалась молочно-бледной, как и ее лицо, и безупречной.
Показалась пухлая нижняя дуга груди. Рядом со мной Хомяк издал хриплый звук.
Женщина опустила руку. Тут же по лестнице спустилась мама.
Муть в голове немного рассеялась, хотя ощущение чего-то нереального меня не покидало.
– Здравствуйте, – с любопытством обратилась мама к женщине. – Чем могу помочь?
– Можно поговорить с вами… наедине?
– Бен, – сказала мама, не отрывая взгляда от женщины, – ты и Чак, оставьте нас на минутку, хорошо?
