Мы посмотрели на другую клетку. Шериф, как и раньше, лежал в углу. И опять негромко постанывал. Помощник не сдвинулся с места ни на йоту, так и сидел, упершись спиной в низкий деревянный борт фургона.
– Чтобы стать оборотнем, надо, чтобы оборотень тебя укусил, – заявил Хомяк.
– А если его укусили еще до того, как мы сюда попали?
– Может, есть другой способ превратиться в оборотня… – с сомнением в голосе произнесла Салли.
Мы с Хомяком ждали, какую версию она хочет предложить.
– Через секс, – сказала она.
Я моргнул.
– Думаешь, цыганка – тоже оборотень?
– Если один из этих цыган оборотень, значит, все остальные тоже. Это же табор! Не могут они жить с оборотнем, а сами оставаться нормальными людьми.
– А у шерифа был с ней секс, – сказал Хомяк. – Своими глазами видели.
– Может, он знает? – я кивнул в сторону помощника. – Он мог видеть, что там было, на крыше нашего фургона.
– Спроси его? – предложил Хомяк.
– Сам спроси.
Салли откашлялась.
– Мистер помощник?
Тот даже не повернул головы.
– Мистер помощник! – обратилась она к мужчине снова.
– Почему он не отвечает?
– Потому что он – не «мистер помощник», – сказал Хомяк. – Обратись к нему «помощник шерифа».
– А не заткнулись бы вы, ребята, – прошипел помощник шерифа из тени, где сидел на корточках. – Хотите, чтобы оно вернулось?
В его голосе звучал первобытный страх, и мои собственные страхи только усилились. Не сразу, совладав с собой, я спросил:
– Вы его видели, сэр?
Он не ответил.
– Извините, мистер, – залепетал Хомяк. – Мы просто хотим…
Шериф закричал, заставив нас подпрыгнуть. Этот крик отличался от прежних, он завопил громче, истошнее, безумнее. Так кричат в недрах сумасшедшего дома, где обитают пациенты, о которых люди хотели бы забыть навсегда.
Шериф рванул на груди коричневую рубаху, и выдранные с корнем пуговицы разлетелись по всему фургону. Его блестящая от пота кожа припухла и стала фиолетово-красной, словно один большой синяк. Один за другим он скинул ковбойские сапоги, потом стянул носки и принялся яростно чесать ноги, так что выступила кровь. Скрестив руки на животе, он стонал, качался и всхлипывал, и эта печальная какофония крепла и била по нашим ушах тем сильнее, чем быстрее он качался.
Вдруг он откинул голову и издал какой-то далекий, будто пришедший из ада вопль – только это не был вопль. Это был вой, необузданный и неслыханный, какой не может исходить от человека… ужасный звук, полный безысходности и боли, и я не просто зажал уши руками, но и зажмурился, будто это могло облегчить его страдания.
Моргнув, я увидел, что Хомяк и Салли тоже прижали руки к ушам. Но глаз не закрывали – и смотрели на шерифа в полном оцепенении и ужасе.
Хомяк вытянул руку. Она дрожала. Его толстый указательный палец с обгрызенным ногтем показывал на что-то прямо перед собой.
Мне не хотелось туда смотреть, но я должен был увидеть, что сталось с шерифом.
И я посмотрел.
В ледяном свете луны вскинутое к крыше фургона и черному небу над ней лицо шерифа Сэндберга было неузнаваемым. Еще недавно здоровое и целое, оно превратилось в месиво окровавленного сырого мяса, не то разодранного ногтями, не то выступившего наружу в ходе происходившего с ним превращения – блин, да разве в тот момент было уже не все равно? Дорожная карта вен и артерий вздулась и пульсировала от подбородка до линии волос, где-то укрытая кожей, где-то нет. На лбу, скулах и челюсти вылезли новые волосы – короткие, густые и серые. Уши увеличились, заострившись на концах, нос расширился и стал плоским, ноздри вывернулись и превратились в горизонтальные запятые. Влажные умоляющие глаза широко распахнулись, но это все еще были его глаза. В этом и заключалось самое жуткое кощунство – в этих глазах на оскверненном лице еще оставалось что-то человеческое, лишь подчеркивая трагедию его превращения… в нечто иное.
Кто-то обращался ко мне. Это был Хомяк, но я не мог понять ни слова.
– Пистолет! – кричала мне Салли. – Стреляй в него!
Я тупо уставился на нее.
Хомяк уже вцепился в мой рюкзак и расстегивал молнию. Он вытащил пистолет отца и два патрона. В его руках пистолет выглядел до смешного большим, словно игрушечный. Глядя, как Хомяк трясущимися руками загоняет патроны в обойму, я усомнился, что он сможет удержать пистолет. Но он справился, взвел курок и повернул дуло на шерифа.
Я успел схватить его за кисть, не дав нажать на курок.
– Что ты делаешь? – Я думал, что кричу, а на самом деле меня было едва слышно.
– Его надо застрелить, пока не озверел полностью!
– Это же шериф!
– Это оборотень, Бен! – воскликнула Салли. – Пусть стреляет!
Я взглянул на шерифа. Подбородок он уткнул в грудь, и я не мог видеть его измененное лицо.
– Пусть парень стреляет! Избавит его от страданий!
На миг мне показалось, что на меня кричит шериф, но потом я понял – это его помощник.
Я убрал руку с запястья Хомяка. Он подался вперед, просунул пистолет через перекладины нашей клетки – и выстрелил.
Ночь содрогнулась. Дуло выбросило язык огня. Отдача заставила Хомяка вскинуть руки над головой и оттолкнула назад.
Похоже, шериф не пострадал.
– Промазал! – крикнула Салли.
