– А вы какого дьявола здесь делаете? – Это был шериф. Он вцепился в перекладины своей клетки и смотрел на нас. Вид у него был отнюдь не счастливый.
– Я хотел узнать, что цыганка сказала вам о моей маме, – объяснил я.
– Святая Дева Мария, мать ее, и все святые в придачу, – проворчал он и отвернулся, покачав головой.
– Она нас выпустит? – спросил меня Хомяк, оставив без внимания гнев шерифа. – Что ей от нас надо? Мы же ни хрена не сделали.
– Она ведьма, – сказала Салли, отказавшись от идеи справиться с задвижкой и вернувшись к нам в середину клетки.
– Никакая она не ведьма, – возразил Хомяк. – Метлы нет, значит, не ведьма.
– Тогда как она заставила нас делать то, что хотела? Мое тело будто от меня отделилось.
– Салли права, – вступил я. – Она нас приворожила. Я тоже перестал управлять своим телом. Как и все мы.
Я взглянул на шерифа Сэндберга в соседнем фургоне. Он стоял к нам спиной и что-то негромко говорил своему помощнику. Интересно, помнят ли они, что произошло в палатке? Наверное, помнят. Я помнил все, что делал, пока находился под чарами цыганки.
– Что будем делать? Надо что-то делать. Что, если она… – Хомяк сглотнул, и кадык запрыгал среди жирных складок на его горле. – Ну, типа… захочет с нами сделать что-то нехорошее?
– Зачем ей это? – спросил я в свою очередь, прикидываясь, что мне совсем не страшно.
– Потому что мы за ней подглядывали, чувак. Мы видели, как она оприходовала шерифа. Может, она не хочет, чтобы об этом кто-то пронюхал.
– Ничего она нам не сделает, – вмешалась Салли. – Кто-то знает, что шериф с помощником приехали сюда. Их станут искать, за ними приедут. Ей это прекрасно известно.
– Мой папа знает, что шериф поехал сюда, – сказал я с надеждой в голосе.
– Но он может всю ночь просидеть в больнице, – заметил Хомяк. – Помнишь, что он сказал? И может хватиться нас только завтра.
Мы втроем молча переглянулись.
– Не хочу я здесь торчать всю ночь, ребята, – заключил Хомяк. – Когда вокруг костра сидят все эти мудилы. Иногда эти шизанутые мудилы любят поразвлечься с детками, если знают, что им за это ничего не будет, понятно говорю?
Ночь в лесу наступила быстро. Решительными чернильными мазками она залила тьмой тишину прозрачных сумерек, и не успели мы опомниться, как ночь, неизбежная и неумолимая, накрыла нас со всех сторон. Она отличалась от ночи, упавшей на Чатем, где ты мог дать ей отпор, просто включив свет. В этой ночи, помимо кучи неудобств, было что-то хищное, гибельное – она была готова сожрать тебя, если не будешь сопротивляться.
По крайней мере, на помощь пришла луна. Полная и круглая, она низко висела на звездном небе, просвечивавшем сквозь дыры и щели в брезенте над нашими головами. Голубовато-серебристый свет сочился сквозь искривленные сучья деревьев, и в темноте мы видели бледные лица и испуганные глаза друг друга.
Мы также различали очертания шерифа и его помощника в другом фургоне. Шериф свернулся калачиком на полу, ему явно было плохо. Уже какое-то время он беспрерывно стонал. Иногда этот стон пробивал ночь резким болезненным криком. Он в ярости перекатывался по полу, крутился и дергался, а порой ревел первобытным животным ревом.
Я был рад, что нас заперли в другом фургоне. Похоже, и помощник тоже предпочел бы оказаться с нами. Он старался держаться от шерифа как можно дальше.
Внезапно шериф отчаянно закричал и несколько раз пнул каблуками ковбойских сапог по железным перекладинам.
Когда он успокоился, Хомяк предположил:
– Может, у него камень в почке?
У Хомяка в прошлом году зашевелился почечный камень. Боль в спине и под ребрами была такая сильная, что он две недели не ходил в школу.
– Или пищевое отравление? – добавил я.
– Надеюсь, что нет, – сказал Хомяк. – Ты говорил, что, когда отравился, тебя понос прошиб. Куда шерифу идти-то?
Мне захотелось дать ему в нос – надо же ляпнуть такое при Салли?
Она сказала:
– У него ни то, ни другое. Думаю, это ведьма устроила.
– Что устроила? – спросил Хомяк.
– Наверное, какую-то порчу навела.
– Почему только на него? А на нас нет?
– Может, и на нас навела. Еще не сработало…
Фургон тряхнуло, и мы в страхе вскрикнули.
Глазами, увеличившимися вдвое, Салли и Хомяк сверлили ночь.
Деревянные планки над нами заскрипели.
Мы медленно подняли головы.
Дерево продолжало скрипеть.
Кто-то ходил по крыше фургона.
Этот кто-то начал принюхиваться. Не шмыгать носом, как при простуде. А как-то украдкой, так принюхивается животное, когда пытается учуять запах жертвы.
К скрипу и сопению присоединился новый звук, легкое постукивание… так стучат по стеклу ногтями.
Либо когтями по дереву.
Я затаил дыхание, стараясь не проронить ни звука. Сказал себе – нам ничего не угрожает. Что бы там ни было наверху, в фургон оно не проникнет. Но все равно сердце учащенно забилось, а мысли безмолвно кричали в голове, перебирая разные сценарии: например, существо – да, я думал, что по крыше ходит какое-то существо из кошмаров, – когтистыми лапами прорвет крышу, и дерево взорвется щепками.
Фургон снова тряхнуло.
Потом наступила тишина.
Скрип, сопение, царапанье когтей прекратились.
Существо сгинуло.
