– Стреляй снова! – дал команду помощник шерифа. – Или давай дурацкую пушку сюда, я сам!
Хомяк заколебался, но решил, что лучше переложить ответственность на человека, у которого больше полномочий. Он протянул руку между перекладинами и швырнул пистолет по воздуху – но перестарался, и пистолет перелетел через фургон и упал куда-то среди деревьев.
Я лишился дара речи. Только вспомнил такой же идиотский бросок, когда мы играли в отскок и Хомяк не смог попасть мячом даже в забор. Если бы не весь ужас положения, я, наверное, засмеялся бы.
Помощник шерифа прорычал:
– Теперь мне кранты!
– Я же не нарочно! – взвыл Хомяк. – Испугался!
Я посмотрел на шерифа, и мне стало страшно: налитыми кровью глазами он смотрел прямо на меня.
Основанием ладони я провел между глаз, потом выше по лбу и с удивлением обнаружил, что меня прошиб пот.
Я поднялся, походил по комнате… и, как обычно, оказался на кухне и плеснул в стакан виски.
Эти три слова преследовали меня с той секунды, когда они вырвались изо рта помощника шерифа. Не важно, что они были адресованы не мне. Я все равно считал себя виноватым за роковой бросок Хомяка. Ведь пистолет принес я. Это я должен был стрелять в шерифа. И если бы меня не сковал ужас, если бы я не позволил Хомяку забрать пистолет, помощник шерифа мог бы остаться в живых.
Я подошел со стаканом к окну, зажег сигарету. В голове уже шумело от алкоголя, но я решил, что могу постучать по клавишам еще часок, пока пишется, пока не напьюсь окончательно.
Затянувшись напоследок сигаретой, я выстрелил ею, выкуренной только наполовину, в окно. Чувство тревоги ничуть не отступило. Я вдруг остро ощутил сердцебиение, казалось, сердце бьется быстрее обычного. Вдруг пришла мрачная мысль: а ведь оно в любую секунду может остановиться, и я упаду замертво, так и не дописав книгу.
«И кто об этом узнает, – пробилась на поверхность хмельная мысль. – Кому вообще есть до меня дело?»
Внизу на улице горел красный сигнал светофора, машины ждали, когда он сменится на зеленый. Ремонтники расставляли оранжевые конусы вокруг канализационного люка, который собирались открыть. Перед уличным продавцом хот-догов, которые я часто покупал по дороге домой, стояла дама в зимней куртке поверх длинного платья. По парку Дьюи-Сквер шла пожилая пара, мужчина опережал женщину на несколько шагов.
Все идет своим чередом.
И пойдет дальше, буду я жить или умру.
Я отхлебнул хорошую порцию виски. Оно меня немного успокоило, и я сделал еще глоток, допив стакан до дна.
– Да уж… – буркнул я про себя.
– Да пошло оно, – выругался я, пошел на кухню и налил еще виски, опустошив бутылку, а потом открыл следующую, чтобы наполнить стакан как следует.
Конечно, я часто думал о той ночи на Райдерс-Филд, но никогда о ней не писал, а писать и вспоминать – это совершенно разные вещи. Те события никогда не пробуждались в голове с такой ясностью и живостью, как в последние несколько дней, и становилось все труднее поверить, что оборотней я выдумал. Ведь помощник, обращаясь к Хомяку, произнес эту фразу: «Теперь мне кранты»? Произнес. Но зачем это говорить, если шерифу просто плохо? Почему он так боялся шерифа? И с какой стати мы хотели его застрелить? Нам бы такое в голову не пришло, если бы его просто прошиб понос.
И было кое-что еще, что не позволяло отмахнуться от моих воспоминаний, как от ложных и ошибочных.
На моей стороне была наука.
Я основательно изучил литературу об оборотнях, и, хотя быстрое превращение человека в громадного зверюгу прекрасно смотрится в кино, с научной точки зрения такое невозможно. Для физиологических изменений и увеличения массы тела нужна энергия, то есть подпитка белком, сахаром, жирами и так далее. Другими словами, человек в период превращения должен постоянно есть, и этот период может растянуться на недели. Даже если изначально он весил бы шестьсот фунтов и обладал достаточным запасом массы, при превращении в крупного зверя за несколько часов выделится столько тепла, что жертва просто зажарится насмерть.
С другой стороны, если оборотни – вовсе не чудовища размером с медведя, а тощие хиляки, если изменения не столь значительны и не требуют наращивать новые кости и ткани – тогда быстрое превращение человека в… неизвестно во что… возможно.
Возникает вопрос: мог ли я, ребенок, пытаясь как-то справиться с полученной на Райдерс-Филд подавленной травмой, переосмыслить происшедшее и принять наших похитителей за оборотней? Вполне возможно. Но тогда встает и другой вопрос: мог ли я в своем воображении принять их за оборотней, возможных с научной точки зрения, или это были бы оборотни, с какими я был знаком в рамках массовой культуры?
Я взглянул на компьютер. На экране был вордовский файл, содержавший мою историю, курсор на последнем написанном предложении призывно подмигивал.
Черт с ним, с волнением. Я решил выкурить еще одну сигарету – отложить возвращение в темную зону в моей голове, где в последние дни проводил так много времени.
