Конечно, нет. В моем нынешнем состоянии я отрублюсь мгновенно, едва голова коснется подушки, а последние восемь или десять часов начисто вылетят из памяти.
Наверное, лучше рухнуть прямо здесь. И соблазна уклониться от работы завтра не будет. Дома возникнут какие-то хозяйские хлопоты. А так с утра я уже на месте, ничто не помешает сразу сесть за компьютер.
Вчерне уже все сделано.
Еще два-три дня – и первый вариант готов. Потом надо пройтись по тексту второй раз, за ним третий – это уже дело техники. Уже не пишешь, не проживаешь написанное – просто редактируешь. Все пласты памяти уже подняты. Ведь здорово же?
Конечно здорово. Ничего более облегчающего душу, чем слово «конец», я и представить себе не мог. Напишу это слово – и сразу обрету душевный покой? И все вокруг станет белым и пушистым? И осколки моего разбитого вдребезги детства чудесным образом склеятся?
Нет, конечно. Но мой рассказ будет окончен, мои тайны перестанут быть только моими, их бремя спадет с плеч. Пусть другие думают о них, что им заблагорассудится. Кто-то поверит, что все так и было, большинство воспримет мой рассказ с сомнением. Но кто-то все-таки поверит, и уже этого мне будет достаточно.
Я выключил верхний свет и осторожно, чтобы ни на что не наткнуться, пошел через темную комнату. Добравшись до кровати, плюхнулся на жесткий матрас. В голове так гудело, что я даже не стал снимать одежду.
Хотелось, чтобы сон заключил меня в объятия сразу, но так не получилось.
По телу расползлись алкоголь и усталость, но память бурлила и не хотела утихать. Я увидел себя, двенадцатилетнего вихрастого паренька, с высохшими на щеках слезами и левой рукой, запеленатой в окровавленную блузку Салли, с трудом поднимающегося по ступенькам в поликлинику, где раз в год проходил медосмотр. Девушка-регистратор с озабоченным видом говорит мне, что моя мама никогда в их поликлинике не обслуживалась, потом она же отвозит меня в больницу неотложной помощи в Хайаннисе. Два врача обследуют рану у меня на руке. Я просыпаюсь – рана зашита и перебинтована. В палате мама и детектив, оба заваливают меня вопросами…
Но говорить с ними мне не хотелось. Мама уже не танцевала и вернулась в свое обычное состояние, в ту минуту ничего другого мне не требовалось. Я просто хотел, чтобы они ушли и оставили меня в покое. Так оно и случилось – на время. Видимо, полицейские поговорили с Хомяком и Салли, и кто-то из них – или оба – объяснил, что произошло на Райдерс-Филд. Потому что, когда мама пришла в палату в следующий раз, она закатила истерику и в смерти отца обвинила меня.
Как только меня выписали, я рассказал маме об оборотнях. Она даже не хотела смотреть на меня. От второй попытки все объяснить я отказался. Заперся в гараже и выходил только за едой на кухню, когда там никого не было. Я был на похоронах отца – кажется, проститься с ним пришла половина города. Но я держался отшельником еще несколько недель и даже месяцев. Не отвечал на звонки. Не ходил в школу. Почти все время сидел в гараже.
Мама продала дом и купила новый, в Потакете. Она сказала, что он не такой большой, спальни для меня в нем нет, – и я стал жить у бабушки, в Олбани. В сентябре 1989 года пошел в новую школу, завел новых друзей и изо всех сил старался не думать о Хомяке, Салли и ночи на Райдерс-Филд.
В том же декабре, за два дня до Рождества, ушла из жизни мама. Она повесилась на веревке в ванной, не приняв во внимание простой факт: ее безжизненное тело обнаружит либо Ральф, либо Стив, – это оказался Стив. Они тоже перебрались в бабушкино бунгало и заняли комнату, где ночевал я, а мне пришлось спать на матрасе в подвале. Из-за смерти родителей на мои плечи легло много обязанностей по дому, и я быстро повзрослел. Не только я – все мы. И у всех жизнь более или менее сложилась. У Ральфа собственная стоматологическая практика в штате Мэн, электромобиль, бойкая жена, две дочки и золотой ретривер. Стив преподает научные дисциплины в частной школе в пригороде Провиденса. Он давно живет с подругой, у них несколько хомячков, две кошки и попугай.
Что касается меня… можно сказать, что я тихий – хотя порой громкий – алкоголик, но в общем и целом дела у меня идут неплохо. Никогда и никому я про Райдерс-Филд не рассказывал. Никогда не делился этим с моими разными подругами, даже с теми двумя-тремя, с кем сложились серьезные отношения. Никогда не опускался до пьяной болтовни на эту тему со случайным соседом за барной стойкой. Никогда не пытался разыскать в социальных сетях Хомяка или Салли, чтобы вспомнить старые времена. Никогда и никому об этом – ни слова.
И вот я собираюсь объявить миру, что произошло, – по крайней мере, миру людей, которые читают мои книги.
