Проснувшись, я понял, что спал не дома, а в цирковом фургоне на Райдерс-Филд, и с ужасом вспомнил об оборотнях. Еще в полусне я попытался убедить себя, что они мне тоже приснились, но жесткие доски под щекой и леденящий кожу ночной воздух заставили меня осознать тяжелую реальность.
Салли услышала, что я поднялся, и тоже села.
– Который час? – спросила она, устало потирая глаза.
Я глянул на часы.
– Два двадцать два.
– Ненавижу такие цифры.
– Какие?
– Когда все одинаковые. Прямо с души воротит, как от числа дьявола – шестьсот шестьдесят шесть. Ты поспал?
– Немножко.
Хомяк застонал и открыл глаза.
– Вы что делаете?
Он, как обычно, лежал на животе, подперев щеку рукой.
– Просыпаемся, – сообщил я.
– Мне такая хрень приснилась, – сказал он, но мучить нас подробностями не стал.
Я подумал о моем сне: проснулся и не мог понять, где сон, а где явь с оборотнями, что есть на самом деле, а что просто нарисовало воображение.
– Как думаете, – спросил я, – когда станем старше, мы все это будем помнить?
– Смеешься, что ли? – сказала Салли. – Еще как будем. Как такое можно забыть?
У меня такой уверенности не было. Бриттани умерла всего год назад, а я уже с трудом вспоминал подробности того, как на нее напала собака. Если честно, мне все труднее было вспомнить саму Бриттани. Лицо, голос – я мог их вызвать, когда хотел, нужно было только закрыть глаза. Но мне казалось, столкнись я с Брит в реальной жизни, воспоминания о ней будут довольно расплывчатыми. Я даже был уверен: наступит день, когда я вообще ничего не смогу о ней вспомнить, кроме того, что она была моей сестрой и погибла из-за меня. Возможно, последнее забудется тоже, потому что это не самое приятное воспоминание.
Я хмуро поглядел на лежавшие на коленях руки.
– Мы должны обещать, что никогда этого не забудем.
Хомяк тоже сел.
– Хочешь запомнить, как шериф съел своего помощника?
Я покачал головой.
– Нет. Но мне кажется, что нельзя забывать про оборотней – вот что важно. Люди скажут, что мы все это выдумали. И будут говорить так часто, что мы и сами начнем верить. Ведь люди поступают как все и думают как все. Может, оборотням это и надо. Они хотят, чтобы о них забыли, чтобы они и впредь убивали людей и никто об этом не знал.
– Обещаю, – сказала Салли, подняв мизинец.
Я обвил ее мизинец своим.
– Давай и ты, – сказал я Хомяку.
Он тоже присоединил мизинец к нашим, и мы долго стояли так, скрепляя нашу связь.
– Никогда не забуду, – сказал он наконец.
– Никогда не забуду, – сказала Салли.
– Никогда не забуду, – повторил я, переводя взгляд с одного на другого.
Я и сейчас вижу их перед моим мысленным взором, будто та ночь была не тридцать с лишним лет назад, а вчера. Это воспоминание: мы сгрудились в цирковом фургоне, над нами бушует гроза, а по лесу бродят оборотни – совершенно не стерлось из памяти, не изменилось, как в случае с Бриттани. Смятая одежда Хомяка не по росту, волнистые каштановые вихры торчат во все стороны, на щеке большая красная вмятина от сна на руке, свиные глазки вопросительно смотрят на меня, когда я предлагаю не забывать об оборотнях. Салли, несмотря на сонм ужасов, которые нам пришлось испытать, все равно привлекательна и свежа, в ярких глазах светятся ум, решимость… и страсть. Нет, она не пылала страстью ко мне, тут совсем другое. Как я понимаю, она страстно хотела жить, видеть по утрам солнце и прекрасно себя чувствовать.
Дети, эти маленькие сволочи, могут быть оптимистами, если захотят.
– Ребята, сюда! – крикнул Хомяк. Он стоял у длинной стенки фургона и смотрел в чуть раздвинутую занавесь. – Я что-то слышу… смотрите!
Мы с Салли полудремали, прислонившись друг к другу. Но его возглас нас вмиг разбудил, нам словно плеснули водой в лицо. Мы подскочили на ноги и подошли к нему.
– Смотри, чувак! – гаркнул он, показывая в сторону Райдерс-Филд.
Фургон стоял так, что нам пришлось вжаться лицами в перекладины, чтобы увидеть поле, где ночью горели костры. Сквозь деревья и гигантский белый экран я увидел в темноте сполохи желтого света.
– Машины! – воскликнула Салли.
– Точняк! – обрадовался Хомяк. – Пришла подмога, нас освободят!
Огни перестали двигаться. Один за другим они погасли – водители выключили двигатели.
Хомяк втиснулся в перекладины и закричал:
– Эй!!! Э-ге-гей!!! Мы здесь!!!
Я оцепенел – вдруг оборотни тоже его услышат? И накинутся на партию новеньких? Но если не привлечь к себе внимание, как нас найдут? Так и будем сидеть взаперти.
Вспыхнули четыре желтых луча, не такие яркие, они запрыгали – фонарики.
– Мы здесь!!! – завопил Хомяк, подпрыгивая. – За экраном!!!
Свет зигзагами двинулся в нашу сторону.
– Эй! Чак! Где вы, ребята?
– Папа! – воскликнул я, узнав родной голос.
– Бен!
И вот он уже совсем близко, я слышу, как он топает по грязи и мокрым листьям.
– Матерь божья…
– Ой, бли-и-ин… – Это другой голос.
– Господи прости, – пробормотал третий. – Это Мерфи. Ты только глянь.
– А другой кто? – спросил четвертый. – Эй, ты! Эй!
