Они одобрительно закивали, но потребовалось чуть больше, чем стих древнего поэта, чтобы затащить обольстительных гетер в постель. Около получаса Магнус толковал о бессмысленных вещах, философских теориях, сенехарических экспериментах, поделился своими воззрениями на религию — и нашёл одобрение, чему даже посвятил очередную порцию вина. На улице рокотал ливень. В воздухе растворялась сырость, исходящая от раскрытого окна. Наступил момент, когда Магнус уже и не понимал толком, где находится его бренное тело: в «Привале нереиды» или за столиком в садовом павильоне Альбонта.
О приличиях было забыто примерно на тринадцатом киафе. Магнус отпускал пошлые шуточки; когда ему надоело, шатаясь, велел Тобиасу добыть какого-нибудь музыканта, умеющего петь. Хозяин гостиницы привёл к нему кифариста — зря, потому что услышав, какую похабную песенку Магнус попросил спеть, Тобиас выпал в осадок и скрылся на кухне. Бедные девочки-рабыни разлетелись по углам. Но гетерам понравилось. Аспазии побольше, она вообще отличалась более раскрепощённым нравом, а Ласточке поменьше.
В своих ставках Магнус ошибся. Явно пьянить его стало с пятнадцатого киафа, и последнее, что он помнил тем вечером, это как под руку с Аспазией и Лайэной взобрался к себе в комнату — двоилось, координация работала туго, как мельница со сломанным жерновом — после чего они овладели друг другом в пылу долго смиряемой страсти, так и не достигши кровати.
* * *
Каким-то неизвестным чудом Магнус нашёл силы разлепить веки, и из помутнённого рассудка извлёк удивительное зрелище: он лежал на кровати как-то, всё же, добравшись сюда, под самым носом валялась Ласточка, бормочущая галиматью. Аспазия, обернувшая одеяло вокруг тела, приводила в порядок пышные русые волосы, её серые глаза смотрели разбито и потерянно, а красивое личико испортилось морщинками.
Голова отзывалась пульсирующей болью. Магнуса будто жахнули по ней кузнечным молотом, дважды саданули доской и ещё проехались колесницей. С грехом пополам встав с постели, трибун накинул тунику и поволок тело к блюдцу с недопитым вчера мустом, заботливо унесённым рабами. С Аспазией он обменялся всего парой слов и надеялся, что это были не оскорбления. Рядом с блюдцем трибун нашёл и свои бумажки.
Силы возвращались к нему, вместе с неприятными мыслями, заселившими разум, как бандиты — разрушенную деревню, и помалу к Магнусу Ульпию Варрону возвращалось понимание того, в какую же задницу он умудрился попасть. Предстоит встреча с квестором, возможно новый судебный процесс, а тело капризничает: «Отдохни чуточку, ну самую малость…»
Он вернулся в койку и проспал до обеда — солнце к тому времени высоко поднялось над горизонтом, внизу играла музыка.
Его встретил Гиацинт — в тунике синих оттенков, гармонирующей с его естественным цветом. Юноша не стал его допрашивать, как прошёл суд, за что Магнус был чертовски ему благодарен, и лишь осведомился, всё ли в порядке.
— Где девушки? — Их отсутствие трибун заметил первым. — Такие… гхм…
— Те, которые были с вами? А, так они передавали привет и сказали, что пойдут на фестиваль в Посольском квартале, танцевать. Сказали, что всё им понравилось, вплоть до того, хм, момента, когда наступило утро.
«О, как я их понимаю!»
— Фестиваль… сегодня что ли?
— Завтра. В праздник. С наступающей жатвой!
«Хорошо», — облегченно вздохнул Магнус. — «Очень хорошо!»
Потом обернулся к Ги и подрагивающей рукой указал на бумаги.
— Отнеси квестору. Это третий уровень в Базилике. Скажи, от трибуна. Если не пропустят, вели позвать моего асикрита.
Ги покивал головой. Он был исполнительным юношей.
— Что-нибудь ещё? — спросил он.
— А, и передай Тобиасу: сожалею… Не надо было приглашать того музыканта. Возьми десяток фельсов и отдай бедняге. С наступающей жатвой, так сказать…
Растворившийся в дверях юноша и это обещал выполнить. Магнусу оставалось лежать, дожидаясь, когда пройдёт похмелье, и под шум Делового квартала, под кривой свист в ушах, сдабриваемый головокружением, он канул в сон.
* * *
Очнулся к вечеру. Свет умягчился в наступающем закате, по небу тянулись слоисто-кучевые облака, на подоконник сбегала тень, удлиняемая гибкими, как у горшечника, перстами солнца. Оживившийся ветер, болтая створки окон, побуждал их фурнитуру скрипеть, как ржавая ось повозки.
А бражничанье внизу продолжалось.
Чуть погодя заглянула посланная Тобиасом рабыня. Она поднесла кувшин воды; пока Магнус жадно глотал, осушая его, женщина прибрала беспорядок.
Вернулся Ги, расхваливаясь, что наказ в точности выполнил: в восьмом часу вечера квестор будет ждать народного трибуна в своём таблинуме. Солнечные часы показывали шесть с половиной, это означало, что в запасе есть время, чтобы собраться и упорядочить внешний вид.
