— Как давно вы знаете о моём подзащитном? — Шальная мысль, будто бы Силмаез нарочито подстроил дело, могла быть ошибочной. И всё же Варрону стало не по себе.
— Узнал сегодня после обеда от Гория.
— Да-а… — протянул трибун, пригладив волосы на затылке. — Я думал, имена осуждённых раскрываются по обычаю только на новолетие. Нет? Не так?
Его тон сошёл бы за виноватый, если бы не жесты равнодушия:
— Я и Горий старые друзья, что поделать. Разглашение твоего секрета небольшая потеря, когда речь идёт о большом будущем!
— Если я поддержу, вы победите, что изменится? — «Марк будет спасён, это да, но где гарантии, что спасутся остальные несправедливо осуждённые?!» — Ставлю двадцать бочек скаваллонского, что ничего!
— Например, я освобожу плебеев от гнёта, не этого ли ты хотел?
— Хах, забавно! — Смех вспыхнул в груди Магнуса.
— Что тебя смущает, Варрон? — не понял Люциус.
— То же мне обещает Гай.
— Начнём с того, что я не обожатель религии. — Одним неуловимым движением консул оказался у стола. — Не так давно ты помог цезариссе. Я уже говорил, что ценю твой жертвенный поступок? Если не говорил, прости! Ты храбр… Держи. — Тонкокостная рука протянула ему свиток с печатью квестора. — Этого достаточно, чтобы дело возобновили, но для его благоприятного завершения потребуется нечто большее. Так что, Варрон, ты можешь досаждать бедным судьям, а там заодно и во второй раз опозориться (советую почитать, что о тебе пишут в Дьюрне, скверное дело), а можешь поучаствовать со мной в так называемом державостроительстве.
Магнус уже было взял свиток, но в последний момент замешкал.
— Если при первом и втором сроке вы ничего не поменяли, не поменяете и при третьем. По-моему, это демагогия.
— Ты ничего не знаешь, — улыбнулся Люциус Силмаез. — Я не собираюсь оставаться консулом. Времена меняются, Архикратора уже давно нет, идеальные обстоятельства, чтобы заявить на права интеррекса, ты так не считаешь? Как в старые времена, когда Амфиктионией управляли междуцари, избранные Сенатом и Народами наместничать до совершеннолетия нового Архикратора! Уверяю, Варрон, я бы и раньше исправил наше плачевное состояние. И законы, и политика, и экономика, всё это нуждается во взрыве. Но, видишь ли, Тиндарей Аквинтар никогда не вернется, честно признаем, амфиктионы не сговорчивы на перемены, им никогда не видеть дальше носа; что же до консула… снова? Нет.
— И какая мне выгода?
— Сам решай, — на лице его водворилось безразличие, свиток в костлявом кулаке всё ещё был протянут. — Хочешь, уезжай после выборов в Альбонт, а хочешь, оставайся и помоги. С тобой или без тебя я займусь плебсом, мятежами, сенаторами и жрецами, разгребу оставленную предками Меланты грязь. Её Высочество однажды сядет на трон, уже приготовленный моим (или нашим?) радением. Вот, Варрон. Хотя, признаюсь, без тебя со Сцеволой воевать гораздо сложнее… и он, надо думать, успеет прикончить Цецилия. Ты знал, что братик твой невменяемый?
— Он мой брат. — Магнус, насупившись, поднялся. Свет сенехарической лампы казался тускнее, чем прежде. — И искренности в нём побольше, чем у вас и этого зануды Денелона.
Силмаез фыркнул.
— Унимать его будешь ты.
— Ну да, если приму ваше предложение.
— Я назвал свои условия. — Он бросил свиток Магнусу. Тому пришлось поймать его на лету. — Очередь за тобой.
Трибун притворился, что стряхивает с тоги невидимые ворсинки.
— Все вы играете в игры, когда погибают люди. Правильно гласит пословица: если думаешь сделаться хорошим юристом, сторонись управления городами.
Люциус издал смешок.
— А ты хороший юрист, Варрон?
_________________________________________
[1] Эрроя — то же, что и центр Земли, в мифологии Эфилании.
[2] Интеррекс — правитель на период несовершеннолетия наследника.
СЦЕВОЛА
Он ничего не чувствовал. Изнасилованную и задушенную девочку вознесли на погребальный костёр прежде, чем кладбище потонуло в усладе ночного безмолвия, а звёзды померкли за облаками. По нежному личику Юстинии катились слёзы, блестевшие в свете факела: поднявший его Марк Алессай всходил по лестнице на вершину похоронного сооружения, и когда грудь его поравнялась с головой Клавдии, бросил на дрова жаркий светоч.
Умершая вспыхнула — и до Сцеволы долетел остепененный голос Хаарона:
— Ласнерри принимает всех. И малых, и больших. И известных, и неизвестных. И мужей, и жён. За дела мирные и богобоязненные он питает Десятью Сосцами своей Груди, за скверные и нечистые помыслы пожирает Устами и исторгает из Существующего. Никто не укроется от естественного порядка вещей, пока длится день нашей вселенной! Но внимайте мне, желающие почтить умершую! Клавдия Алессай есть истинная дочь Богов, и завтра с первыми лучами солнца её наградят молоком бессмертных! Несите же дары опаляющему её пламени, ибо оно приближает смертных к загробному миру!
