Квесторская приёмная была неотразима, как невеста на выданье, и широка, как та же невеста после тридцати лет супружеской жизни. Белый мрамор с чёрными вкраплениями скользил, на потолке вились цветы, стену убрали мозаичными росписями. Входящий окунался в события многовековой давности, связанные с обычаями судебной власти. За статуей обнажённой Ашергаты был поворот направо. Там, в помещении сравнительно мельче предыдущего, которое называлось таблинум, Магнус встретился глазами с манерным патрицием в бежевой тунике, с покрашенными в каштановый цвет волосами, на лице которого не осталось свободного от аллергии места. Он сидел за столом со сплошными резными боковинами в виде грифонов, а на столешнице лежали свитки, пергаментный кодекс, огневые часики и воск для печатей.
За его спиной висел портрет расцветающего годами человека, полузагадочная улыбка которого застыла то ли в выражении полного согласия, то ли в презрительном осмеянии. Его венок был вылеплен из сусального золота.
Краски впечатляюще ярко передавали тона кожи.
— Магнус Ульпий Варрон, не так ли? — Между портретом и квестором не было сходств, кроме взгляда разноцветных глаз. Один был синим, второй серым. — Народный трибун?
— Вы знаете, кто я, Денелон.
— Что же — Его рука прошлась по свиткам, вытянула нужный. — Ваши отсчёты получены. Компетентный труд, выражаю признательность. Однако, есть и неточности. Требуется записывать позицию истицы по делу, это необходимо, хотя и морально тяжело писать то, с чем не согласен. Вы же не соизволили…
Магнус глубоко вдохнул.
— Вы не мой наставник, Денелон.
— Если не готовы слушать чужие советы, — строго проговорил он, — тогда следует вас лишить самой возможности выступать в суде.
Магнус покраснел. Он не выносил нравоучений от равного по статусу человека, и уже было открыл рот, чтобы сказать, что он думает про его советы… Но вовремя осадил себя. «Жизнь Марка зависит от этого крючкотворства».
— И что решите?
— Не стойте в дверях, — сказал он. — Есть скамья.
Трибун сел, сложив руки на животе.
— Кто вас учил?
— Какое…
— Значение? — вскинул бровь Денелон. — Компетентность юриста определяется не только его делами, но и именем его наставника. Это называется преемственностью.
— Бонифаций, — ответил Магнус, отводя глаза. — Он учил меня и брата.
— Замечательнейший человек, да?
Квестор постучал пальцами по столу. Посмотрел в потолок. Раздался кашель, и тон его голоса потеплел:
— Из уважения к нему я готов принять вашу апелляцию. И, сверх ранее сказанного, подумать о том, чтобы её удовлетворить. — Он потёр ладони. — Но есть условие.
— Условие?
— Так точно, Варрон.
— Слушаю, — дёрнул рукой Магнус.
— Действующий консул должен согласиться.
Трибун сохмурил брови. Квестор явно бредит.
— С какой стати?
— Один из последних указов Сената.
— Блестяще, — присвистнул Магнус. — Завтра вечером выборы, и где мне его искать?
— Я уже его позвал.
«Уже? Когда он успел? Это шутка, да?»
Разноцветные глаза Денелона впились в темнеющее в окне небо, пораненное бликами заката. Его молчание длилось не меньше пяти минут, на шестой Магнусу надоело, и желая спросить, что ещё решили сенаторы без его ведома, какой глупый закон приняли, не спросив его мнения, трибун вдохнул.
Но — не судьба. Звук шагов за стеной предварил появление консула. Магнус повернулся. Через секунду в проходе возник Люциус.
Беглым мановением пальцев квестор зажёг сенехарические лампы, осветившие холл и таблиний голубым, как прибрежная вода, светом. Лицо Силмаеза в этих освещённых сумерках напоминало лик мертвеца. Его тело, как саван, обволакивала бесполая серебристая туника с расшитым звёздами плащом-сагионом. Бросались в глаза окровавленные царапины на правой щеке.
За минувшие дни Магнус так устал размениваться любезностями, что выдал первое, что взбрело в голову. Голову, ещё не вполне отвыкшую от вчерашней попойки.
— Какие люди… Вас так кошка отделала?
— Это тебя не касается, — гыркнул Силмаез и шагнул в проход. — Горий, друг мой, не оставите нас вдвоём?
Старый юрист уходил кропотливо, хромая на одну ногу. Вскоре раздался хлопок и Люциус, заглянув за угол и удостоверившись, что он ушёл, предложил недоумевающему Магнусу сесть.
— Нам надо поговорить, — он завёл руки за спину. От него разило масляными духами. — Если хочешь вытащить своего Цецилия.
— Не нравится мне это, — ответил трибун. Ощутив небывалый прилив уверенности, он облокотился на колено и подпёр ладонью подбородок, готовясь услышать абсурд.
И услышал.
— Самое главное, хочешь ли ты исполнения правосудия.
— Уши вянут от этого словечка, — хмыкнул Магнус. — Что вы хотите?
— Поддержки, Варрон. — В нём полыхал огонь. Его указательный палец уставился на Магнуса. — Твоей поддержки. На выборах. Обещаешь меня поддержать, я дам согласие на возобновление дела, а если выиграю, то уговорю преторов помиловать Цецилия. Или, хм… сам это сделаю, если стану интеррексом[2]!
Не шутит ли он, подумал Магнус.
— Вы не ходите вокруг да около, я смотрю.
— Я всегда прямолинеен.
«Теперь мне не нравится это вдвойне».
