Как он и ожидал, кумпонарий потребовал ещё денег. Выяснилось, что достать сенаторские одежды не так уж просто, люди магистра переловили без счёту контрабандистов, остающиеся на свободе прячутся, у уличных торгашей не найдёшь и шёлковой туники, а известные портные шьют по специальным заказам Сената — словом, поиски грозили затянуться до завтрашнего дня, и одолеваемый предчувствием, что Аргелайн его не скоро отпустит, Дэйран уговорил Хионе остаться на ночлег.
Он и сам не знал, во что ввязывается.
В уме воин напомнил себе, что выбирает меньшее из двух зол, Амфиктионией Аквинтаров управляют предатели, в облике предателей и придётся явиться. Среагируют ли сенаторы иначе, чем Аврелий? Что изменилось за последние пятнадцать лет? Вопросы повисли в голове, когда он протянул кумпонарию ещё пару десятков фельсов и остерёг, что завтра с первыми лучами солнца результат должен быть прямо тут, в «Сардине».
— Где же мы будем ночевать? — спросила Хионе позднее, всем видом подсказывая «где угодно, только не здесь». — В лодке?
Не в этом сезоне. Беспроигрышный рыбацкий вариант, но только для лета, в преддверии же осени ночи отдают заморозками.
— Неподалёку есть заезжий двор, — ответил Дэйран. — Мой старый друг когда-то там работал. Если бы найти его…
— Он поможет?
— В худшем случае заночуем в «Сардине».
— Чего же мы ждём! — Но на полушаге Хионе всё-таки обернулась. — Где это место?
Видя её нетерпение, этериарх улыбнулся:
— Не отставай, — и выверенным, почти что караульным шагом застучал калигами по Деловому кварталу, будто и правда был легионером из какой-нибудь девятой патрульной центурии, прославившейся дисциплиной и боевыми качествами.
И ему удавалось — прекрасно удавалось — стать декорацией для прохожих, из которых многие были уже слепыми стариками, или подростками, чтобы помнить в деталях скорбную весну 905 года, когда Верных собрала на корабле надежда отплыть в Агиа Глифада, а язычники, крича, подожгли смолу в трюме, и надежду поглотил огонь. Где была девятая патрульная центурия во время первого крика? Её отозвал Архикратор — ибо Верных жгли по его приказу.
Таким нескованным и скучным движением они с Хионе достигли крытого рынка. В броне стражи их сторонились и продавцы с покупателями, и извозчики с рабами, и если было возможно — расступались, треножили коней, поднимали над собой товары, предоставляя свободный проход — ибо кто заступил бы дорогу охране, мог нарваться на неприятный урок субординации (уже одно это Дэйран отметил, как неизменное качество Аргелайна).
Бывало, что и не расступались. Сложнее всего обойти базар, его границы расширялись, как моровая язва на болеющем теле, весь порт утопила суматошная разгрузка товаров, тьма повозок и, как следствие, долгие заторы на узеньких улицах, ведущих — если Дэйран правильно помнил их контуры — к Форуму. Кони пыхтели, дети верещали, взрослые люди исходили желчью, и захлёстываемый звуками городского ужаса воин чувствовал, что сорвётся и закричит — лишь бы пропустили и перестали галдеть!
Но срываться опасно, потому и кричать нельзя. Они под прикрытием, если начнут толкотню, кто-то обязательно пострадает, и ни сослуживцы, ни простые люди не заступятся за горе-стражников. Поэтому, скрипя зубами, этериарх вёл Хионе через беснующийся рынок и с неведомой окружающим ностальгией вспоминал о тишине под деревьями гингко.
Сколько времени кануло в этой толчее, и Мастер задумался бы, но моровая язва рынка в дальнейшем уступила свободному дыханию искорёженной улицы с загвазданными окнами, лужами, с мусором и кочками болезненной травы. Улица была непроходима для повозок, что делало её непривлекательной и купечеству, и всему остальному свету. Но, как ни странно, здесь Дэйран расслабился.
О брусчатке на проулке никто не слыхал, вверху с подозрительным плеском раскачивались помойные вёдра, внизу мутно-зелёные речки сочились из канализации, стекали по раздробленным булыжникам, но в целом это было приятнее базара, и даже напомнило детство. Ещё прежде, чем отец устроился поваром, они жили в месте навроде этого — Дэйран слышал вонь стойла в родной хибаре так отчётливо, как ныне — густой смрад мусора. Вонь бушевала над просекой в летний день, когда деревня таяла под жарой, как масло в печи.
Опалённый солнцем проулок встречался с разительно выбивающейся на его фоне улицей Тротвилла, и пунктом столкновения двух независимых цивилизаций была живая стена из давно неживого граба. Умельцы проторили в ней арку, а завистники исчиркали её каркас непристойностями, кто-то пробовал даже поджечь — чернели подгорелые пятна, — но она не поддавалась; как мученик, выполняла свой долг перед людьми. В паре шагов дежурили старушки с грустными лицами, надеялись старые, что жилец счастливого Тротвилла когда-нибудь эту арку пройдёт, всё равно зачем, и сидели в тряпье, протягивая ладони для подаяния:
— На пропитание, добрый господин! Внучкóв накормить!
— Всего-ничего! Всего-то!
Ибо другой жизни заблудшие дети Единого и не знали.
