Ни одного звука не обронила я. Было страшно, куда страшнее, чем в горящем ипподроме. Стылый ветер бил в волосы, залетал в уши, гнал слёзы по скулам, будто он тоже был в сговоре с Толстым Шъялом и тоже хотел причинять боль. А если бы я весила чуть меньше, чем весит ребёнок, меня сбросило бы за борт.
Но я устояла. Я устояла на коленях, вскинула голову налево и полузакрытыми глазами дотронулась до проплывавших невдалеке белых облачных кораблей, отсюда похожих на качающиеся айсберги в голубом море. Меня не было здесь. На летающем судне, в этом мире, в этом времени и в этой жизни. Даже когда Тисмерунн, не добившись ответа, распорядился отвести меня на мостик, меня не было нигде в пределах его власти, или власти Толстого Шъяла, или власти трёклятого опекуна.
Белые корабли облаков уплывали в гинекей, и по пути встречали многое, о чём грезила я: команду Симмуса Картографа; улыбчивого дядюшку Тина, от волос которого пахло дымом, «а может быть и морем»; мудрого Серджо, рассказывающего об истории, и конечно же Луан, всю в белом, как облако под ними: она придерживала меня за талию, пока мы сходили по звёздной дороге к расшитым лилиями занавескам гинекона (нашего гинекона), хотя зачем?.. я же и так не упала бы, верно?
«Всё будет хорошо!». Ведь так? Так?
Мы вернулись в гинекей, корабль Симмуса уплыл к новым странствиям, и завертелась-закружилась прежняя жизнь. Стоявший напротив балкона дядюшка Тин выхватил золотую кифару и заиграл «Маленький листок». Музыка потекла, как мёд. Луан пританцовывала. В порт вошли корабли с дальнего плавания, а за окном вспыхнули фейерверки праздника Сбора Урожая, флажки красных, лиловых, жёлтых и иногда пёстро-бирюзовых оттенков. Я хотела убежать — но от радости тело перестало подчиняться, и поражённая этим зрелищем, я молилась, чтобы так было всегда.
Но дядюшка Тин внезапно оборвал мелодию. Золотая кифара исчезла, а вскоре и танцевавшая под неё Луан приняла вид какого-то неприветливого существа с двумя круглыми обрубленными рожками. Растерянными глазами я посмотрела на дядюшку Тина. Но увидела Толстого Шъяла. И очертания гинекона помутнели, как родник с рыхлённым илом.
То, что было мелодией кифары, стегнуло дребезжанием механизмов. То, что было танцующей Луан, переменилось в высокого человека с бородой и очками, надвинутыми на лоб, который суетился у стола с кнопками и рычажками под застеклённым окном. Я рванулась в сторону, но почувствовала удерживающие меня руки. Это был вовсе не прилив радости, меня держали варвары, а под боком, ухмыляясь, стоял Тисмерунн, какую-то секунду назад бывший мудрым и многоопытным Серджо.
— Я могу идти, гир Велебур? — справился он.
— Хшун, — проурчал Толстый Шъял. Сделав прощальный жест, менестрель хлопнул меня по предплечью (я еле устояла на ногах) и вышел через открытую дверь. Вздрагивая от шорохов, я отчаянно воскрешала видение про белые корабли. От запертого в помещении сквозняка познабливало. «Ещё немного побыть там. Ещё маленько, самую крошечку».
— Смотреть, Меланта, как тебе это? — простодушно спросил посол. Одна его рука лежала на плече суетящегося бородатого мужчины, другая безвольно повисла. В переднем окне багровел горизонт, солнце опускалось за горную гряду, и летающее судно шло ему наперерез, приспускаясь к земле. Я никогда не видела таких больших гор.
— Почему ты мне не отвечать? Ты потерять язык, пока бежать? — Он щёлкнул зубами. Комната, вся сделанная из железа, приводила на ум клетку для охотничьих псов. Если надеть ошейник на Шъяла, он вполне сошёл бы за прожорливого дога.
— Ну! — Толстый Шъял подошёл ко мне. — Что молчать? Сказать хотя бы, какой вдали красивый вид! — Его подбородок поплыл, дёрнувшись в сторону окна. — Или мне позвать музыкант, чтобы он поиграть?
«Ненавижу! Ненавижу!»
Меня трясло, как флюгер во время боры.
— Ты долго молчать? Я хотеть поговорить!
— А я не хотеть, — злобно передразнила я
— О, слава Солнцу! Девочка уметь говорить! — Толстый Шъял театрально поднял руки. Я рассчитывала, что он замолчит. Но это будто бы только разожгло его любопытство. — Почему ты хотеть сбежать?
Его брови шевельнулись. Глаза сузились и смотрели в упор.
— Верните меня домой, — приказала я. Лицо горело, и загорелось сильнее, когда в него рассмеялись:
— Меланта забыть про дом. Меланта помнить только о свадьба.
Как ты мне отвратителен. Ты пожалеешь обо всём, что сегодня было. Думаешь, я не найду способ?
— Вы не удержите меня. Ты… тыне удержишь.
— Так почему ты хотеть сбежать?
— Хочу домой. — Я кипела от злости и смущения. — Хочу к моей подруге. Вы ответите за неё!
— Подруга? О… подруга, ну да, та черноволосая служанка.
— Что — да? Что?!
— Вы не бояться. С ваша подруга, как я думать, всё в порядке.
Ты лжёшь. Ты даже не знаешь её имени.
— Я не… хм… быть в состоянии, так правильно?.. взять её на корабль.
— Вы лжец.
Видя, что он не испугался, я сконфуженно поникла. У меня текли слёзы, но текли уже достаточно долго, чтобы потихоньку я привыкала к этому ощущению.
