— «Если» ключевое слово, — усомнился Дэйран. — Но даже так, какое это имеет значение, когда Авралех мёртв? Он уже не выскажет свои идеи, ни кем был заказчик, ни зачем кому-то понадобились убийцы. Он и живой не был разговорчив.
— Вы правы. — Сзади донёсся смешок. Дэйран посмотрел через плечо на корабела. Его глаза, цвета морских водорослей, уставились на погребальный обряд и, притаившись в таком устремлённом положении, блестели факелами. — Я слышал о людях, которые созерцают вечный свет, храня слова для молитвы. И когда я спрашивал его, правда ли, что ты дал обет молчания, чтобы видеть светлых духов, испрашивать у них совета, он улыбался, будто не понимал, о чём я спросил.
Первосвященника положили в гроб. Накрыли. Сопровождающие его в последний путь встали на колени. Дэйран тоже преклонил их, ощущая прохладу кварцевого пола.
— Думаешь, он знал, что умрёт?
Орест набрал воздуха, как если бы хотел ответить, но его нерешительное сопение не обратилось в слова.
«Естественно, ты не знаешь…» — скупо засмеялся этериарх.
Тело ощущалось, как мешок, взваленный на плечи. Возникло чувство, будто его придавили: плечи ломило, колени тряслись, рана в боку кольнула, напоминая вереницей боли «не забывай то утро, а если забудешь, кольну ещё сильнее».
Могильщики поднялись с колен и вернулись с похоронными лицами. Дэйран и Орест повременили уходить. Дождавшись, пока работники выйдут из крипты первыми, они взошли по ведущей наверх лестнице, и встретились там с Хионе и Неархом. В них отображалось то же ощущение, которое претерпевал воин: что, возможно, был другой выход, другой выбор.
Они открыли двери в Малый Дом Собрания. Тот, кто никогда не жил на Агиа Глифада, при упоминании этого слова мог представить себе небольшое помещение со скамейками, уютными окнами и возвышением для говорящего, и удивился бы, увидев поистине впечатляющих размеров зал, увитые жёлтыми клематисами колонны, поднятые к плафону с голубыми красками. Скамейки отсутствовали, но было два трона — на пьедестале в дальнем конце зала. Один трон выше — предназначался для Архикраторов, когда-то регулярно посещавших Агиа Глифада, другой ниже — для владык Тимьянового острова.
Пришедших людей насчитывалось больше сотни, они стояли в далматиках, плащах-аболлах и гиматиях, перешёптывались, ожидая заупокойную церемонию. Звуки их шелестящих разговоров блуждали по стенам.
Орест попрощался и ушёл. Неарх и Хионе оставались на местах, словно изваяния, сторожа церемонию на случай, если убийца вернётся. Случай, впрочем, был маловероятным. Ассасин сделал грязное дело и, надо думать, мчится к заказчику за обещанным золотом. «Лишь бы он подавился этими деньгами!»
Гуляя взглядом по присутствующим в Малом Доме людям — священникам с жёнами, отшельникам, паломникам и юношам с девушками, которые по праву родства скоро примут священническое достоинство — Дэйран увидел знакомое лицо.
Лахэль. Бросалась в глаза её пурпурная хламида с синим гиматием и схваченные золотой диадемой волосы. Она держала окарину, как сегодняшним утром, и приглядевшись в её окружение, воин заметил и другие музыкальные инструменты: были там арфы, кифары, гусли, литавры, скрипки. За тронами высился дэлатрим — многоклавишный инструмент, помещённый в стене, напоминающий орган.
Уже много часов воин вертел мысль, что случилось в Дэйо-Хаваэр, когда Лахэль и её спутники заиграли, а потом владыка пропел на ллингаре песню. Его, никогда не видевшего, чтобы музыка так влияла на мир, охватило любопытство.
Более того, он нуждался в собеседнике. Товарищи по оружию молчали с утра, потушить солнце было бы легче, чем разговорить их — они либо кивали, либо смотрели в никуда. Лисипп ещё не скоро вернётся с обхода, а Орест отправился к гаваням, следить за кораблями, тайком приплывающими с континента.
Всё это время с Лахэль не удавалось поговорить: трудно было думать о чём-то, кроме первосвященника со стрелой в груди.
Заметив, что Дэйран на неё смотрит, музыкантка жестом приветствовала его. Обнаружив — к своему облегчению — что Лахэль и сама рада встрече, этериарх пошёл к ней, но в последний момент замешкал, когда кто-то коснулся арфовых струн. Этот мимолетный аккорд напомнил о заупокойной литании, которая должна начаться, когда в Доме соберётся весь священнический народ.
Лахэль улыбнулась, разгадав, о чём думал Дэйран, и пригласила его отойти за колонну. Улыбка эта выражала одновременно и добродушие, и снисходительность, и понятно почему — на торжестве этериарх был не участником, а гостем, не водителем, а ведомым. «Не защитником, а виновником?»
Уже через несколько секунд они стояли за резной колонной, и юная окаринистка спросила его, тем голосом, как и утром в усыпальнице Дэйо-Хаваэр — не по годам зрелым и глубоким:
— Вы хотите поговорить о случившемся, верно?
— Что-то вроде. — Дэйран не знал, с чего начать. — Хионе отнеслась несерьёзно к вашей задумке. Признаться, и я.
Лахэль изумлённо подняла брови.
— Задумке? Да нет же. Мы планировали умереть, и только-то.
— Как это — планировали умереть? — Теперь уже удивился Дэйран. — Разве музыка не должна была спасти нас?
